Рассказы и повести, Статьи

Какими мы уже не будем, начало

kakimi 

Патрон первая
Перекличка

– Карманов!

– Я!

– Так. Хорошо, друже. Садитесь.

– Костылев!

– Подчищать. 

– Так… Хорошо… Очень приятно.

Маленький человек ставит в журнале жирную точку и, с медовой улы­бочкой на своей лисьей мордочке, поднимает свою лысую голову. Нате нем – темно-синий китель и широченные флотские брюки, по всей видимости, до­став­шиеся ему в наследство от прадедушки, принимавшем участие в русско-японской войне. Джинсы коротковаты, и между штанинами и тяжелыми допотоп­ными ботинками можно углядеть желтенькие кальсоны, приводящие всю нашу группу в неописуемый радость. Нуль старомоден, как динозавр и очень склочен. На его носу поблескивают маленькие окуляры, способные заинтересовать ценителя антиква­ри­ата. Лысина у него примечательна тем, точно на ней темнеет клок щетины, смахивающий очертаниями для остров Шри-Ланка. Говорит он высоким певучим голосом, который-нибудь, впрочем, в иные моменты срывается на петушиные обертоны. Таков свой «классный папа», Николай Александрович Румянцев по кличке Пятая спица в колеснице.

Николай Александрович одаривает меня лучезарной улыбочкой:

– Смотрите, что за вы приятный молодой человек. Ну, так как у вы дела, друже?

– Нормально.

– Хвостов нет?

– Нет.

Румянцев перелистывает страницы журнала и с сожалением вздыхает:

– Подождите-ка… Действительно, нету…. Ну, что ж… Лад­но, друже, в ногах правды нет. Король!

– Я-а ту-та… – приторно-сладеньким голос­ком отзывается Вава, он же Шпингалет, слегка отрываясь со стула.

Десятая спица отрывает взгляд от журнала и по-отечески ласково смотрит держи Славу. Слава отвечает ему обворожитель­ной «сыновней» улыбкой. Адски приятная картина. Слышится смех.

– Кто это, Слава? – спрашивает Нуль, с восторгом видя, что перед ним именно Слава, а никак малограмотный Петя и не Вася.

– Ну да.

– Хи-хи,– смеется Маленький человек.

– Хи-хи,– почтительно вторит ему Вячеслав.

– Ну, таково как же у вас дела, друже?

– Да, вроде бы, ничегошеньки…

– Так, говорите, ничего? – лыбится Нуль. – Значит, у вас да и только хвостов?

– Хвостов? – Шпингалет дурашливо озирается на свой гузно. – Каких хвостов?

По ходу «пьесы» подаются веселые реплики с мест:

– Что такое?, что? Хвостов?

– Где?

– У Короля в штанах!

– Так сколько а у вас двоек, друже? – интересуется Румянцев.

– Пока что двум,– посмеиваясь, отвечает Шпингалет.

– Да? А по моим данным отлично…

– Ну что вы, что вы! – Слава вскидывает цыпки.

– Ну, хорошо, идите сюда, друже… Давайте, будем думать ваши хвосты вместе.

– Ну что ж, давайте,– не возражает Славуся.

Игриво посмеиваясь, он подходит к Нулю и заглядывает в журнал.

– Просто так… – Румянцев листает страницы. – По деталям машин – раз в год по обещанию?

– Ра-аз… – охотно соглашается с ним Шпингалет.

– В среднем… Хорошо… По черчению – два?

– Два-а…

– (на)столь(ко)… Отлично! По сопромату – три?

– Три-и.

– Ну, смотри, как хорошо,– от всей души радуется Нуль.– Числом ДВС – четыре?

– Как – удивляется Слава. – И по ДВС в свой черед?

– А вы что же, и не знали?

– Понятия не имел!

– Гляди, взгляните-ка,– радостно хихикает Нуль. – Совсем свеженькая!

– Так точно, действительно… – Слава озадаченно чешет затылок. – Еще весь свеженькая… Только-только получил!

– Так как но это вы, друже, так опростоволосились?

Слава пожимает плечами:

– А кто такой ж его знает! Сам не пойму.

– Наверное, не хотите проходить, а только пьете дурное зелье и танцуете с шальными девками буги-вуги,– посмеевается Мелкая сошка.

– Ну что вы, что вы, Николай Александрович, сиречь можно!

На лице Нуля – сладчайшая улыбка:

– Наверное, думаете: «Э, (для) какого черта мне эта учеба! Я и так проживу!»

Он встает изо-за стола и начинает рассказывать одну из своих баек.

– Ваша сестра знаете, друже, был у меня в группе один такой Вася (близ этих словах Нуль нежно похлопывает Вячеслава ладошкой согласно животу.) Здоровый, красивый, как теленок! Сколько раз я ему говорил: «Вася, болезный! Не пей ты это дурное зелье! Не ходи сверху танцульки!» А он: «Э, что мне сделается! Я вон, что за здоровый!» А потом плакал вот такими крупными, как китайка, слезами…

С «Камчатки», вальяжно развалясь на стуле, гудит шалбер и матерый прогульщик Никита:

– Ну, так уж и как кандиль! Не может быть!

Тотчас отзываются веселые голоса:

– А, може, ни дать ни взять груша?

– Чи, як айва?

– А как какое яблоко, Колюша Александрович? – уточняет Емеля. – Как Семеринка, или как Джонатан?

Кеня басит:

– А чего ж он плакал? 

Нуль охотно поясняет:

– Влез в пьяную драку, в пьяном угаре, изо-за какой-то шальной девки, а потом получил банан года исправительных работ в лагерях общего режима!

Он мажорно смеется. Восхитительный старичок!

– Да-а… наставительно басит Никиха. – Танцульки до добра не доведут…

– И вы так думаете? Ну-кась, смотрите, как хорошо! Правильно! Молодец! Кто это сказал? Никитин?

– Как не бывало. Баба Феня,– грубит Никита.

– Ну, бросьте, бросьте. И ваш брат, я вижу, такой же шалопай, как Слава. Наверное, также пьете дурное зелье?

– И танцуете с шальными девками буги-вуги! – кричит Емеля

– А? Кто такой это сказал? Емелькин? Хорошо… А вы… – Коляша Александрович укоризненно трясет лысой головой,– такой здоровый и роскошный…

– Как теленок! – подсказывает Емеля.

– Правильно. Молодец… Подобно ((тому) как) теленок… Смотрите-ка… Хи-хи.

– Хи-хи!

– Ха-ха!

– Хо-хо-хо!

– Чуваки, а вас слыхали: в ЦУМ завезли шикарные колеса!

– Витек, а ты намного слинял вчера со своей рыжей?

– Свалил к ней получи и распишись хату.

– О, это по-нашему!

– А ведь говорят же, сколько ласковое теля – две матки сосет! – радостно выкрикивает Емеля одну с любимых поговорок Нуля.

Волной прокатываются насмешливые выкрики:

– А ведь и три!

– Бывает, и четыре!

– И даже пять!

– Конечно. Всякое иногда.

–Так неужели этому Васе обязательно надо было ходить держи танцульки? – с недоуменной миной вопрошает Емеля. – Неужели нельзя было податься в библиотеку, или в театр? 

Пошла веселая трескотня:

– Неужто в музей! 

– Я, например, был вчера в картиной галлерее!

– А я в филармонии!

– А я в планетарии!

Румянцев складно трясет лысой башкой:

– Вот и я то же самое говорил Васе. А дьявол: «Э, что мне сделается! Я вон какой здоровый! У меня третья степень по боксу!» А потом прислал из тюрьмы жалобное писулька.

Голос Емели:

– И что ж он в нем писал? Наверное, каялся, фигли пил дурное зелье?

– И ходил на танцульки?

– И танцевал лещадь дикую музыку буги-вуги?

– Да, буги-вуги,– говорит Никто. – А что?

– А ведь есть же и хорошие песни? – подает жужжание Сима.

– Конечно, есть! – лицо Румянцева расплывается в довольно глупой улыбочке.

– Какие, в частности? – откинувшись на спинку стула, улыбается Никита.

– Ну-ка, «Из-за острова на Стрежень…» Или «Геологи». Чего, разве это плохие песни?

В аудитории – буйное веселье:

– Чудесные!

– Замечательные!

– Бесподобные!

– Ей-ей, это вам не буги-вуги…

– И почему бы такие песни ни тешить (сердце) на танцульках? – удивленно сдвигает плечами Емеля.

Никита хорошо гудит:

– Конечно! Можно было бы петь на танцульках «Геологи».

– Аль «Из-за острова на Стрежень!»

– Или «Вдоль соответственно Питерской…»

Раскинув руки, как оперный певец, Никита затягивает могучим густым басом:

Э-эх, повдоль па Питерскай… 

 

Пробует себя в роли солиста и Емелькин:

Эх, будто вдоль по Колодезной…

– Николай Алексанрович, а вы знаете, какую вновь очень хорошую песню можно было бы петь для танцульках? – с невинным видом вопрошает Никита.

– Какую, друже,– маловыгодный ожидая подвоха, лыбится Нуль.

– А вот, послушайте.

Никита начинает подпевать:

 

Во саду ли, во огороде,

Поймали китайца,

Посадили держи песок,

Отрезали яй…

 

– Ну, бросьте, бросьте! Неотлагательно же прекратите!

Бурный смех.

Голос Емели:

– Николай Александрович, а ваша сестра слыхали, что сейчас даже шальные девки ходят получи и распишись танцульки пьяные?

– Да что вы говорите?

– Да. И такую шальную девку хоть прямо с танцулек тянуть в кусты!

– Вот как? – от удовольствия у Николая Александровича отвисает протез. – Постойте, постойте! Но ведь это же так, в духе говорят моряки, можно и на винт намотать?

Бузотер Емеля презрительно машет рукой:

– Э! Ничего не будет! Волков бояться – в кибела не ходить!

– А? Кто это сказал? Никитин?

– Верно.

– А ваша сестра что, тоже шальных девок водили в кусты?

– Ес-бревно-ственно…

– Ой, друже! – качает мудрой лысиной Румянцев.– Малограмотный зная броду – не лезьте в воду!

– Э, что мне хорошего понемножку! – самонадеянно басит Ники­та.– Смотрите, какой я здоровый и красивый!

– Ни дать ни взять теленок! – вставляет Емеля с дрожащими в улыбочке сочными розовыми губами.

– Видишь вчера тянул я одну девку в кустах… – начинает распадаться воспоминаниями Никита.

– Шальную? – уточняет Емеля.

– А то какую ж опять-таки?

– Ну, ну…

– Так вот, затащил я, значит одну шальную девку в кусты, и…

Никто хлопает ладошкой по столу:

– Ну, все! Сейчас но прекратите этот балаган!

Он обращается к Вячеславу:

– Так в области чем же у вас пятая двойка, друже?

– Не зна-а-ю… – сладенько мурлычет Мальчишка.

– Не знаете? Ии-те-рес-но…

– Да, ан-те-рес-но.

Николай Александрович листает журнал. Вяча, с приятной улыбочкой вежливого благовоспитанного человека, заглядывает ему поверх плечо.

– Смотрите-ка! Что-то я ее не нахожу,– огорченно произносит Нуль. – Странно…

– Да, странно… – мурлычет Славуха.– А почему странно?

Нуль меряет студента игривым взглядом:

– Послушайте, друже, а от случая к случаю вы уже сострижете свои патлы?

– Завтра…

– Да? – Колюха Александрович нежно похлопывает Славу по животу. – Так что-что же мы будем делать с вами, друже?

– Не знаю…– неярко хихикает Вячеслав.– Вам видней…

– Может быть, написать позорное сопр родителям?

– Ну что вы, что вы!

– Или мгновенно выгнать вас, к чертовой бабушке, из техникума? Знаете, как бы говорят моряки: «Ой, не тратьте, кумэ, силы, опускайтеся сверху дно?»

В защиту Короля встают самые отпетые лоботрясы – Емеля и Никиха:

– Ну, это слишком круто!

– Он исправится!

– А, может непременничать, лучше с двух сторон? – посмеивается Нуль, расставляя руки клещами.

– Не хуже кого это? Как это? – Слава опасливо пятится от «папы».

– Дать от ворот поворот вас, к чертовой бабушке, из техникума,– поясняет свою уточнение Нуль, ласково похлопывая Вячесла­ва по животу,– и написать позорное записка родителям.

– Ну что вы, что вы! – восклицает Слухи, вскидывая руки. – Как можно! Я исправлюсь!

Мы кричим:

– Правда, он исправится!

– Он сдаст свои хвосты!

– И сострижет я у мамы дурачок!

– Ведь есть же и хорошие прически?

– Конечно, есть!

– Какие?

– Подина Нуль, например! Что, разве плохая прическа?

– Прекрасная хайр!

– Просто изумительная!

– Даже сам Котовский такую носил!

– И Рабочий иванов!

– И Хрущев!

– А «Утро в курятнике?»

– А «Взрыв на макаронной фабрике?»

– Всё ещё можно: «Я у папы дурачок!»

– У папы? У какого папы?

– И на хрена бы с такими чудесными прическами не ходить на танцульки? – без- унимается Емелькин.

– Или в филармонию?

– Или в картинную галерею?

– Неужто в драмтеатр?

Звенит звонок. Нуль посматривает на часы.

– Разве что, пойдем на перемену, или поработаем без перерыва и закончим пораньше?

Ответом служит советный рев:

– Поработаем без перерыва!

– Неча прохлаждаться!

– Нам питание не надо! – хихикает в кулачок Слава.– Нам знаний выкладывай!

– Хорошо, хорошо,– Нуль поднимает руку. – Поработаем без перерыва.

– И уйдем пораньше,– с похвалой гудит Никитин. – В забегаловку вот-вот должны подвести новее пиво.

Нуль с лету заглатывает наживку:

– А? Что? Пиво? Кто такой это сказал? Никитин? А вы знаете, что в вашем возрасте мертвецки спиртные напитки не рекомендуется?

– А в каком рекомендуется? – интересуется Емеля. – В вашем рекомендуется?

– Неужели, пару кружечек пропустить можно…– гудит Никита. – С целью настроения. Сейчас об этом даже врачи пишут.

– Постойте, постойте! Идеже пишут?

– А везде пишут. В «Здоровье», например, пишут. И в «Юности» пишут.

Ты да я бузим:

– И в «Пионерской правде!»

– И в «Мурзилке».

– Да что вы говорите! Находиться не может!

– Как не может? – рокочет Никита.– Я самолично читал!

– И я читал! – вторит Емеля.

– Ну, бросьте, бросьте ваша сестра эту подкулацкую болтовню! – машет руками «папа». – Вы знаете, какой-либо страшный вред может нанести алкоголь вашему молодому, неокрепшему организму?

– Отсутствует… – удивленно сдвигает богатырскими плечами Никита. – А, какой?

– Незамедлительно ваш организм молодой,– поясняет ему Нуль,– он растет, развивается… Ваша милость думаете: «Э, что мне сделает­ся, я вон какой крепкое) здоровье! Выпью-ка я пару кружек дурного зелья, и буду тянуться пьяный». А потом в вашем организме начнут возникать различные опухоли, гастриты, язвы…

– ЧЕ-Пульт-ХА! – убежденным тоном произносит Никита.

– Постойте, постойте, что чепуха?

– А что ж это за жизнь такая? На танцульки невыгодный ходи, с шальными девками не водись, пива не вливайся, под дикую музыку буги-вуги не танцуй…

– Честь по чести! И доживете до глубокой старости. Вот когда я был в фронте…

– Кто? Вы?

– Да-а… Я.

– Хи-хи…

– Ха-ха…

– И у нас получи передовой стояла цистерна со спиртом. Так некоторые отчаянные сорвиголовы в свой черед думали: «Э, что мне сделается! Пробегу-ка я отчасти метров и наберу себе в котелок дурного зелья, а потом напьюсь, и буду тянуться пьяный». Так некоторые из-за этого дурного зелья головы близкие сложили!

– А вы не побежали?

– Нет,– смеется Нуль. – И остался усиленный.

– Всех обдурил, да?

– Что?

– Ну, так то для фронте было! – выкрикивает Емеля. – А сейчас студенту что надо бы? Чара и голые бабы!

– А? Кто это сказал?

– Богуненко! Некто пьет дурное зелье и голяком пляшет с шальными девками перед дикую музыку буги-вуги!

– Ну, бросьте, бросьте! – Ника Александрович с улыбкой смотрит на Богуненко – скромного паренька по части кличке Зубрун, единственного отличника в нашей группе. – Неужели Геня пьет дурное зелье?

Мы радостно горланим:

– Еще в духе!

– Глушит стаканами!

– И курит папиросы!

– И нюхает анашу!

– А потом дерется в пьяном угаре изо-за шальных девок!

Нуль стучит ладошкой по столу:

– Неужли, все, все! Прекратите этот балаган!

– А? Балаган?

– Какой скоморошество?

– Кто такой балаган?

– А что это такое – балаган?

Никола Александрович захлопывает журнал, так и не доведя до конца перекличку:

– Почему такое балаган? Балаган – это сборище таких оболтусов, что вы.

– Хо-хо!

– Ха-ха!

– Скоро звонок?

– До этого часа 35 минут. Но Николай Александрович обещал отпустить пораньше!

– Присаживайтесь, Слава,– говорит между тем Нуль. – И состригите свои космы.

– Чуваки! А чо сегодня крутят в «Павлика Мороженного?»

– «Убийство лысого в подвале».

– На правах? Совсем, совсем лысого?

– Нет. Только некоторыми местами…

– Да что ты, все, довольно! – Румянцев стучит кулаком по столу. – Запишите тему…

Больше всего на свете нам хочется записывать какие бы в таком случае ни было темы. Никита надевает на палец звено, выпиленное из бронзовой гайки. Он отставляет руку, любуясь кольцом.

– А? Отчего? Что это у вас такое? – резко клюет Нуль.

– Держатель

– А вы разве не знаете, что советскому студенту переносить кольца не рекомендуется? Это пережитки буржуазного прошлого. Снимите незамедлительно же эту побрякушку.

Вертя кольцом у своего носа, Победитель с отлично разыгранным недоумением говорит:

– А что тут такого? Ничего! Сейчас все носят.

– Нет, нет, снимите! Ведь ваша сестра же не стиляга какой-нибудь. Снимите, советскому студенту сии буржуазные побрякушки ни к чему.

– А если советский студент женат, дозволительно ему тогда но­сить буржуазные побрякушки? – интересуется Никита.

– Ни в коем случае!

– Ровно? И обручальное кольцо?

– А вы разве женаты?

– Кончено.

– Вот (языко? И что, штампик в паспорте есть?

– А как же!

– Смотрите-ка… Нет-нет да и же вы расписались?

– Вчера.

– Ну, все равно, я бы вас эти побрякушки носить не рекомендовал.

– А почему?

– Да, знаете ли, всякие бывают случаи. Скатертью дорога один мой знакомый тоже надел кольцо и всем говорил: «Смотрите, какая у меня красивая баламбешка!» А потом, в темном углу, на него напали трое верзил, избили раньше полусмерти и отняли эту побрякушку.

– Э, чего мне бояться? – медленно басит Никитин. – Смотрите, какой я здоровый и красивый! Как детеныш! Я сам, кого хочешь, в темном углу изобью!

Нуль, протестуя, поднимает цыпки:

– Постойте, постойте! А один мой знакомый как-то разочек хотел запрыгнуть в машину и зацепился кольцом за большой рыжий гвоздь! И только он ухватился за задний борт – машину во вкусе дернет! Так кольцо, вместе с пальцем, и оторвало!

– Постойте, постойте! – в светонасыщенность ему восклицает Никита. – А недавно один мой знакомый купил возьми базаре красивую фетровую шляпу, надел ее на свою лысую голову и говорил по всем статьям: «Смотрите, какая у меня красивая шляпа!» А потом выпил пару кружек дурного зелья и чтоб я тебя больше не видел в этой шляпе на свиданку к одной шальной девке. И точию он подошел к ее общежитию – как с крыши ему бери голову упал большой огнеупорный кирпич. Так шляпу, дружно с головой, и размозжило!

– А шальная девка осталась жива? – уточняет Емелькин.

– Несть. Ее потом машиной задавило.

– Не той ли, у которой в заднем борту торчал немаленький ржавый гвоздь?

– Ага,– говорит Никитин. – Той самой.

Отставной козы барабанщик зеленеет от злости.

– Ну, прекратите, прекратите! – кричит некто, сверкая глазенками. – Вы знаете, кто вы такой?

– Я? Безграмотный-ет…

– Вы – отщепенец, враг народа, деклассированный элемент!

– Как будто-что? Я – дисло… кло… какой, какой налет?

– Снимите сейчас же вашу побрякушку и выйдите вон! – ревет «папа».

– Точь в точь? Снять обручальное кольцо?

– Какое, к чертовой бабушке, обручальное раксы! — голо­сок Николая Александровича срывается на петушиный крик, физи(ономи)я покрывается пунцовыми пятнами. – Бо-сяк!

Мы покатываемся со смеху.

Зрелище в полном разгаре!

Окончание

Окончание на сайте “Планета Писателей”