Лучшие статьи

Венеция-2018: После мрака – мрак

Новый фильм Карлоса Рейгадаса тянет назвать воплощением всего худшего, что существует в современном «авторском кино». Под претенциозным названием «Наше время», от которого ничего хорошего не жди, скрываются 173 минуты бескрайней тоски на битый молью сюжет «открытых» отношений в семье (они невозможны, как, впрочем, и «закрытые»). Нарциссизм, свойственный всем «авторам», доведен здесь до своего логического предела, и в этом, возможно, главная заслуга Рейгадаса. Сам режиссер, мужчина негероической и довольно противной внешности, играет в картине поэта и животновода по имени Хуан, проживающего на великолепном ранчо под тяжелыми мексиканскими небесами. В его угодьях пасутся и дерутся друг с другом (часто с летальным исходом) откормленные быки, воплощая мачистское начало, которого явно не достает лирическому герою Рейгадаса, то и дело впадающему в истерики. Его жена Наталия Лопес, конечно, играет его жену. Более того, не останавливаясь ни перед чем в оголтелом нарциссизме, плавно переходящем в эсгибиционизм, автор приплетает к делу и своих малолетних детей. Сюжет проясняется примерно через час после начала действа: герой Рейгадаса возмущен тем, что его жена спит с американским коневодом Филом – точнее не тем, что спит (ведь у них «открытые отношения»), а тем, что скрывает. И сам устраивает им случку с целью за ними понаблюдать. Жена Рейгадаса, чью обширную грудь он то и дело демонстрирует кинозрителям, в фильме предстает особой, довольно слабой на передок (возможно, в реальной жизни, она монашка), герой же самого Рейгадаса похвально держится в стороне от плотских радостей, игнорируя призыв супруги трахнуть какую-то бабу на вечеринке. Кадр с Рейгадасом, плачущим у смертного одра друга (но не по нему, а, разумеется, по себе) – самое жалкое, что когда-либо доводилось видеть. Если этот последователь Тарковского хотел разоблачить себя и заодно исповедуемый им метод исповедального кинематографа, то это у него блестяще получилось. Очевидно, что после великолепного «Безмолвного света», в котором Рейгадас (его талант налицо даже в нескольких эпизодах нового фильма) потрудился рассказать историю других людей, он загнал себя в тупик нарциссизма, из которого не знает, как выбраться.

Молодой режиссер и актер Брэди Корбет (его «Детство лидера» было отмечено пару лет назад в Венеции «Львом будущего») отвечал в конкурсе за современную режиссуру, вызывающую легко прогнозируемое неприятие поклонников «авторства без берегов» и прочего олд-скула. Автора на экране здесь как бы нет (за что ему большое человеческое спасибо) – зато есть объемные, великолепно реализованные персонажи. И как минимум одна свежая идея, которую интересно обдумывать, даже если она неверна – о связи современной поп-культуры с терроризмом. Героиня фильма, Селеста, выживает в теракте, уложившем весь ее класс (почему – пусть останется тайной), и, написав об этом грустную песню, в 13 лет начинает свой путь наверх – к вершинам шоу-бизнеса (ее агента играет Джуд Ло).

Повторяя структуру «Детства лидера», в котором прелестный ребенок оказывался фашистским диктатором, Корбет во втором акте своей механической оперы предъявляет результат многолетнего пребывания на этих заледенелых вершинах: думающая и явно талантливая девочка (ее песни написаны выдающейся современной исполнительницей Sia) предстает несчастной, поломанной куклой, запрограммированной на экстаз толпы – в великолепном исполнении Натали Портман (иногда свойственный ей актерский перебор здесь как нельзя более к месту).

Начало концертного тура Селесты вновь знаменует теракт: террористы тоже любят пластмассовую попсу, людей они расстреливали в масках из ее популярного видео. Сказав все полагающиеся случаю траурные слова – на жертв Селесте наплевать в той же степени, что Рейгадасу на зрителей – поп-дива, сверхубедительно списанная с Леди Гаги, Кэти Перри и т.д., задвигает в дальний ящик остатки человеческого и в триумфальном финале выходит на сцену, чтобы уложить и убрать всех при помощи оружия самого массового поражения, которым она владеет как никто.

Лучшие статьи

Венеция-2018: Наталья Кудряшова раздвинула «Горизонты»

Программа Венеции-2018 была очевидно лучшей среди фестивалей этого года – и самой репрезентативной. В ней столкнулись не только ожидаемые фильмы актуальных авторов, но и стоящие за ними тенденции современного кино. Было интересно следить за тем, кто перетянет канат в этом году – неумеренное и уже комичное претенциозное авторство без берегов (Рейгадас, Немеш) или лёгкий остроумный, в меру циничный арт-мейнстрим (Одиар, Лантимос, Коэны), утомительно “человечный” мамблкор (Ассаяс) или наиболее точно отвечающий времени “бесчеловечный” пластмассовый концепт (Корбет), интеллигентное мыло (фон Доннерсмарк, Шазелл), вычурные жанровые вариации (Гуаданьино), импрессионистский репортаж (Шнабель) или современный эпос (Куарон, Минервини, Майк Ли).


Альфонсо Куарон - приз за лучший фильм Фото: REUTERS

Альфонсо Куарон – приз за лучший фильмФото: REUTERS

Большинство склонялось в сторону «Ромы» мексиканца Альфонсо Куарона – киноромана, соединившего многие подходы и удовлетворившего многих зрителей: отстраненный эпический подход сочетается в нем с прочувствованно-лирическим. Режиссер одной из серий про Гарри Поттера действительно снял самый личный свой фильм, черно-белую фреску о взрослении, нечто, вдохновленное «Амаркордом» Феллини и напоминающее работы Алексея Германа. Как и они, «Рома» (в название вынесен район мексиканской столицы, где жила семья режиссера и где происходит действие) – акт иммерсивного погружения в чуждую зрителю временную, материальную и чувственную среду. Куарон сделал ее для нас хоть немного «своей» – отсюда «Золотой лев». Не стоит сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что председательствовал в жюри Гильермо дель Торо – друг, однокашник и соотечественник Куарона, как и он завоевавший Голливуд. Но это явно не тот случай, когда кто-то обвинит дель Торо в коррупции.

У «Ромы» – серьезного авторского кино, оплаченного крупнейшей стриминговой компанией «Нетфликс» (после успеха «Гравитации» Куарону позволено все – даже снимать на диалекте «чиланго», на котором говорят только в Мехико-сити) – конечно, теперь большие шансы на «Оскарах».


Кубок Вольпи за лучшую мужскую роль завоевал 63-летний Уиллем Дафо Фото: REUTERS

Кубок Вольпи за лучшую мужскую роль завоевал 63-летний Уиллем ДафоФото: REUTERS

Кубок Вольпи за лучшую мужскую роль завоевал 63-летний Уиллем Дафо, сыгравший 37- летнего Винсента Ван Гога в свободном, расхристанном, импрессионистском полотне современного художника Джулиана Шнабеля «На пороге вечности». Дефо играет сначала на ломаном французском, а потом и вовсе по-английски, что оказывается совершенно не важно: вместе с режиссером он каким-то волшебным образом умудряется заставить нас поверить в реинкарнацию Ван Гога.


Симметричный Кубок за женскую роль достался англичанке Оливии Колмен Фото: REUTERS

Симметричный Кубок за женскую роль достался англичанке Оливии КолменФото: REUTERS

Симметричный Кубок за женскую роль достался англичанке Оливии Колмен, остро и смело сыгравшей похотливую английскую королеву Анну в «Фаворитке» грека Йоргоса Лантимоса («Лобстер», «Убийство священного оленя»). Лантимос на этот раз сыграл на более знакомой территории, поставив (кажется, впервые не по собственному сценарию) прихотливое, абсурдистское, но не самое оригинальное костюмно-историческое повествование о возвышении одной придворной фаворитки за счёт другой. И удостоился пока самого внушительного в своей карьере приза – второго по значению Гран-при жюри.

Лучшим режиссером признали Жака Одиара за блистательный вестерн «Братья Систерз» – действительно лучший фильм этого режиссера за долгие годы.

Приз имени Марчелло Мастроянни справедливо присужден молодому австралийскому аборигену Байкали Ганамбарру за единственный фильм конкурса, снятый женщиной-режиссером, «Соловей» – полный невыносимой жестокости вестерн Дженнифер Кент о молодой ирландке-уголовнице (как известно, все население пятого континента в XIX веке составляли преступники), которую весь фильм насилуют белые офицеры и которая в финале, перестав делать брови домиком, берется за оружие. В истреблении жестоких белых мужчин ей помогает юный абориген в исполнении Байкали Ганамбарра – единственный, на кого приятно смотреть в этом пережаренном фильме, который, конечно, не мог остаться без призов по причине половой принадлежности режиссера – и в результате действительной получил еще и спецприз жюри.


«Серебряного льва» за лучший сценарий более чем справедливо удостоены братья Коэны за «Балладу о Бастере Скраггсе» Фото: GLOBAL LOOK PRESS

«Серебряного льва» за лучший сценарий более чем справедливо удостоены братья Коэны за «Балладу о Бастере Скраггсе»Фото: GLOBAL LOOK PRESS

«Серебряного льва» за лучший сценарий более чем справедливо удостоены братья Коэны за «Балладу о Бастере Скраггсе»: свои положенные в основу сценария рассказы о Диком Западе братья писали в течение 25 лет, и у них это блистательно получилось.


Кадр из фильма «Человек, который удивил всех».

Кадр из фильма «Человек, который удивил всех».

«Льва будущего» удостоился фильм сирийки Судад Каадан «День, когда я потерял свою тень», а во втором по значению конкурсе «Горизонты» победила эзотерически-медитативная драма «Морской дьявол» тайца Пхуттипонга Ароонпенга. В этой же престижной секции российская актриса Наталья Кудряшова получила приз за лучшее исполнение женской роли в смелом, оригинально придуманном фильме Наташи Меркуловой и Алексея Чупова «Человек, который удивил всех». Кудряшова замечательно тонко играет жену героя Евгения Цыганова – смертельно больного раком егеря, которому ничего не остается, кроме как попытаться примерить на себя байку, о том, как утка избежала смерти, прикинувшись селезнем. История о нетерпимости и победе любви над ненавистью прописана в захудалой российской деревне, но, как всякое универсальное кино, оказалась внятной всему миру.

Лучшие статьи

Берт Рейнолдс так и не снялся у Тарантино

Он начинал на Бродвее и телевидении, а пик его популярности пришелся на 1970-е и 1980-е годы, когда его имя стало синонимом «мачо». В 1972 году он даже первым из актеров-мужчин предстал обнаженным на развороте журнала «Космополитен». Этот год вообще был для актера очень удачным: он сыграл в важном фильме Джона Бурмана «Избавление» и комедии Вуди Аллена «Все, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить». Потом были роли в хитах 1970-х «Самый длинный ярд», «Смоки и Бандит», «Наполовину крутой», «Белая молния», «Немое кино». В 1980-х он сыграл в таких коммерчески успешных фильмах, как «Лучший маленький бордель в Техасе», «Лучшие друзья», «Городская жара», «Мужчина, который любил женщин», но постепенно неудачный выбор ролей разительно сбавил его популярность, и Рейнолдс снова ретировался на ТВ.

Поразительно, что среди отвергнутых Рейнолдсом были роли Джеймса Бонда и Хана Соло в «Звездных войнах», а также роли, сыгранные Ричардом Гиром в «Красотке» и Джеком Николсоном в «Полете над гнездом кукушки». То, что ему их предлагали, говорит о том, что он действительно был большой звездой. То, что он их отвергал, говорит о том, что, возможно, у него были не очень хорошие агенты, или не очень хороший характер. Или и то, и другое.

В пользу второго говорит следующий случай: когда Рейнолдса номинировали на «Оскара» за роль второго плана в знаменитом фильме Пола Томаса Андерсона «Ночи в стиле буги», у него были большие шансы его выиграть. Вместо того, чтобы поблагодарить своего агента, он его почему-то уволил и решил не рекламировать этот фильм. Как результат, его бойкотировали на «Оскарах».

Рейнольдс был женат всего дважды – на комедийной актрисе Джуди Карне и звезде телесериалов Лони Андерсон.

Обожающий возобновлять карьеры полузабытых звезд Квентин Тарантино должен был снимать Рейнолдса в своем новом фильме «Однажды в Голливуде». Имя актера значится в списке знаменитостей, снимающихся в этой картине – от Леонардо ДиКаприо и Брэда Питта до Аль Пачино и Курта Рассела, но роль в фильме с таким символичным названием ему, увы, не суждено сыграть.

Лучшие статьи

Венеция-2018: Дегенеративные художники на пороге вечности

Главный парадокс венецианского конкурса: лауреат «Оскара» за фильм «Жизнь других» Флориан Хенкель фон Доннерсмарк показал в нем очень традиционную работу о современном художнике (прототипом является Герхард Рихтер). Но, возможно, в этом и состоит его главная сила. Почему кино о современных художниках должно быть обязательно дадаистским и смотреть его должны только искусствоведы? Почему бы не рассказать о современном искусстве так, чтобы оно стало интересно и домохозяйкам? К тому же современные художники (некоторые, но не все) тоже были детьми, и не сразу начинали стоять на голове, а когда-то ходили ногами.

Кинороман (а лучше бы телероман) Доннерсмарка под названием «Произведение без автора» (английское название – «Никогда не отводи глаз») продолжается 188 минут, которые, надо отдать ему должное, совсем не скучно смотреть, и охватывает почти 30 первых лет жизни обобщенного персонажа по имени Курт (отличный актер Том Шиллинг), пришедшихся на самый страшный период жизни Германии. Но политические события даны через призму зрения художника, даже когда он еще ребенок. Зачистку фашистами всякого современного искусства мы наблюдаем глазами крошечного человека, которому явно по душе цветовые пятна Кандинского. Но искусство названо дегенеративным – а вслед за этим в печь идут люди с особенностями развития, в том числе любимая тетя будущего художника, память о которой он будет нести всю жизнь.


Фильм охватывает почти 30 первых лет жизни обобщенного персонажа по имени Курт, пришедшихся на самый страшный период жизни Германии. Фото: кадр из фильма

Фильм охватывает почти 30 первых лет жизни обобщенного персонажа по имени Курт, пришедшихся на самый страшный период жизни Германии.Фото: кадр из фильма

Проходит война и вместе с образованием ГДР наступает эпоха социалистического реализма с необходимостью воспевать пролетариат и малевать его на стенах министерств, что послушно и делает молодой Курт, пока ему ни приходит в голову счастливая мысль бежать в ФРГ. Доннерсмарк ставит роскошную мелодраму, поэтому идея о том, что художник в Германии не может быть не связан с прошлым своей страны, решается им так, как и положено в этом жанре: любимая девушка Курта (Паула Беер из «Франца» Озона) оказывается дочерью врача-убийцы (Себастьян Кох), отправившего его тетю в газовую камеру.

Современный художник Джулиан Шнабель снял фильм про другого, еще более современного – Винсента Ван Гога. Картина под названием «На пороге вечности» – обратный Доннерсмарку пример свободного и расхристанного, импрессионистского, полуимпровизационного кино, снятого с рук, практически в репортажной манере, и не стесненного ни рамками жанра биографического фильма, ни даже рамками здравого смысла. Ван Гога, умершего в 37 лет, играет 63-летний Уиллем Дафо. Сначала на ломаном французском, а потом и вовсе по-английски. Все эти пункты оказываются не важны, поскольку художник Шнабель (сам «рисовавший» для фильма картины Ван Гога) как профессионал знает, как показать художника за работой, а это не удается практически никому. Работа – главное, что было в жизни Ван Гога: в последние дни, проведенные им во французском городке Арле, о которых рассказывает фильм, он за 80 дней успел нарисовать 75 полотен. Шнабель сначала показывает, как нищий, оборванный бродяга Ван Гог снимает свои рваные, вонючие башмаки, а потом широкими мазками изображает их на холсте – это изображение стоит сейчас миллионы.


«На пороге вечности» рассказывает о последних днях Винсента Ван Гога Фото: кадр из фильма

«На пороге вечности» рассказывает о последних днях Винсента Ван ГогаФото: кадр из фильма

«Поверхность твоих картин похожа на глину, – говорит ему Гоген (Оскар Айзек). – Это больше скульптура, чем живопись.». Диалоги фильма, которых, к счастью, немного, похожи на обмен мнениями реальных людей, а не строчки из их писем, чем часто грешит историческое кино. Хотя в основе сценария Шнабеля и классика Жан-Клода Каррьера, конечно, письма Ван Гога к брату.

Священник с лицом убийцы (Мадс Миккелсен) говорит Ван Гогу, что его картины уродские. В том смысле, что не отвечают его представлениям о красоте. На что Ван Гог спокойно отвечает, что Иисуса Христа (его тоже играл Уиллем Дафо) когда-то тоже сильно недооценивали. И даже убили. Ван Гога тоже сильно не жаловали жители Арля – кто-то от нечего делать и пырнул его ножиком. Именно это, а не совершенное в безумии самоубийство, как сообщает заключительный титр фильма, стало причиной смерти Ван Гога.

Ван Гог. На пороге вечности. Русский трейлер (2018).

ДРУГИЕ КОЛОНКИ АВТОРА

Венеция-2018: Матери-ехидны

Фильмы параллельной программы Венецианского фестиваля «Дни авторов» (подробности)

Венеция-2018: Поворот сюжета

На Венецианском фестивале показали вторую режиссерскую работу Наташи Меркуловой и Алексея Чупова «Человек, который удивил всех» (подробности)

Лучшие статьи

Венеция-2018: Показательный «Процесс»

Фильм Лозницы представляет собой монтаж архивных материалов по делу “промышленной партии”, как выяснилось в 1930 году, наладившей вредительство и саботаж буквально во всех отраслях народного хозяйства Российской Федерации. Так утверждает гнусавым голосом знаменитый сталинский прокурор Андрей Януарьевич Вышинский, а обвиняемые, сплошь профессура и сливки технической интеллигенции (есть даже члены президиума Госплана и других высших инстанций), согласно ему кивают, дружно признавая себя виновными по всем пунктам. И даже кое-что еще добавляя от себя. И интервенцию стран Антанты они готовили (вместе с французами и белогвардейцами), и свержения советской власти добивались, и кризис в промышленности организовывали, и темпы индустриализации замедляли. При этом подсудимые отнюдь не выглядят так, как будто им накануне загоняли иголки под ногти. Улыбаясь речам прокурора, они обстоятельно, как на научной конференции, развивают тему своей измены первому социалистическому государству. Благодарят советскую власть, вовремя остановившую их падение по наклонной плоскости. Они явно участвуют в показательном процессе и, кажется, не слишком переживают за свою жизнь – им явно пообещали ее сохранить в обмен на признание.

Кадры заседаний самого справедливого в мире суда перемежаются кадрами демонстраций рабочего класса, требующего расстрелять всех врагов как бешеных псов.

Голоса инженеров и профессоров столь уверены, их речи столь подготовлены, что невольно закрадывается мысль о том, что, как с тех пор говорят, дыма без огня не бывает и, скорее всего, эти начитанные интеллигентные люди действительно не возражали бы против прихода французов. И пролетариат они явно не любили, как не любил его булгаковский профессор Преображенский. Что, конечно, не помешает им признать в последнем слове, что инстинкт пролетариата оказался выше всяких научных соображений, и в слезах обещать искупить свою вину и компенсировать советской власти нанесённый ими ущерб.

Для тех, кто не помнит или забыл дело «промпартии», финальные титры станут большим сюрпризом. Выяснится, что мы наблюдали спектакль, все участники которого играли строго регламентированные заранее утвержденным сценарием роли. Они, впрочем, поменяются, и довольно скоро. Никто из обвиняемых не был расстрелян, по крайней мере сразу после процесса. Некоторых из них расстреляли в 1938 году – как и изрыгавшего проклятия на их головы прокурора Крыленко, ставшего впоследствии министром юстиции СССР. Он сам был расстрелян в 1938-м году по делу «фашистской террористической организации альпинистов и туристов» – организации столь же фантасмагорической, как и «промышленная партия». Придуманный против нее процесс открыл эпоху кровавого сталинского абсурда, который откликается в выдуманных и фальсифицированных судебных делах до сих пор.

Лучшие статьи

Олег Басилашвили: Совесть надо иметь, а не валить все на “лихие девяностые”!

Мемуары Олега Басилашвили «Палата № 26. Больничная история» вышли на днях в петербургском издательстве “Лимбус-Пресс”. Это вторая книга артиста. Изданные шесть лет назад в. “Эксмо” мемуары “Неужели это я?! Господи…” разошлись аж пятью тиражами.

Нынешняя книга – особенная. Собственно, и к жанру мемуаров ее отнести трудно. Это последний очень честный разговор 83-летнего человека с… Уже не с читателем. Уже больше с богом. Написанная в больничной палате, между капельницами, книга стала, по сути, поэтической формой. Длинным верлибром с перетекающими из одной в другую мыслями о прошлом и повторяющимся рефреном звуками капельницы: Кап, кап, кап. Этот рефрен – метафора жизни и смерти. Капли, питающие артиста, не только средство, поддерживающее жизнь. Но еще и утекающее время, которым, как считает герой, он плохо распорядился. Это капающие слезы. Об ушедших родителях, о чужой, но ставшей родной соседке Асе. О политических начинаниях, обернувшихся не тем, к чему стремился герой.

Удивительно, что в мемуарах актера почти нет воспоминаний о друзьях и коллегах. Мало сказано и о театре. Перед лицом уходящего времени актер вспоминает о своем политическом поприще. О том, как чуть было не стал министром культуры. О бывшем президенте Ельцине, о реформах Гайдара, о Михаиле Сеславинском в “свистящих” штанах и о том, что нас ждет.

Видимо, вопрос, что же было сделано не так и почему благие начинания демократов обернулись не тем, что подразумевали борцы за свободу – до сих пор волнует актера, куда больше, чем роли, которые он сыграл или не сыграл…

“Человек умирает в одиночку”, – то и дело повторяет автор. Но в этом одиночестве он не один. С ним – мысли о близких. И мысли о книгах.

Какие книги остались с ним и прошли через всю жизнь – важная часть мемуаров.

А еще – важен финал.

Кто-то из писателей говорил о том, что жизнь старых грузин складывается из двух составляющих. Первая – биологическая жизнь, возраст, вторая – количество счастливых дней. Басилашвили остается собой. В восемьдесят четыре, с капельницей в руке, с ХОБЛ в анамнезе и нерешенными проблемами в голове, он приходит к выводу о том, что все-таки был счастлив. “И провалитесь вы с вашими великими думами”.

Пожалуй, при хорошо сложившихся обстоятельствах эта книга могла бы стать чем-то совершенно удивительным. Больше, чем книгой мемуаров. Больше, чем просто текстом медийной персоны.


Актер написал книгу мемуаров под звуки капельницы Фото: GLOBAL LOOK PRESS

Актер написал книгу мемуаров под звуки капельницыФото: GLOBAL LOOK PRESS

***

Мне восемьдесят четвертый год… Да… Как-то совсем неожиданно подкрался этот срок и дал о себе знать кашлем, одышкой, одутловатостью и болью в суставах… Но главное, главное! Пониманием отчетливым очень малого срока, отпущенного мне до ухода туда… куда-то… до расставания со всем любимым, спрятанным где-то глубоко-глубоко… Неужели с папой больше никогда!!! Никогда не буду я сидеть на западной трибуне московского стадиона «Динамо» на матче ЦДК – «Динамо», и папа говорит: «Впечатление такое, что цэдэковцев больше на поле, чем динамовцев…» И не раздастся радостный, заливистый звонок моего взрослого велосипеда, а бабушка из нашего кухонного окна на четвертом этаже не крикнет: «Эй, номер двадцать два шестьдесят четыре (это был номер моего велосипеда), идите обедать!» Неужели никогда не замрет мое сердце, и не двинется мягко в разные стороны оливково-серый с белоснежной чайкой среди тусклых золотых завитков мхатовский занавес, и не зальет светом и счастьем гостиную с колоннами, с теплым майским садом за дверьми и тремя сестрами на авансцене?.. Да нет, не зальет. Неужели я до конца дней обречен смотреть одну концептуалистическую дребедень с ее мнимой сложностью, которой пытаются заменить подлинность пьесы «на смыслы». Да, все так, только так.

Да, конечно, плоховато я распорядился бриллиантовой россыпью тысяч дней (восемьдесят четыре умножить на триста шестьдесят пять равняется…). Телефон-то с калькулятором не работает, а сосчитать так… Ладно, потом сосчитаю, в общем, плоховато.

Вот, собственно говоря, и все.

Ну а театр? Вот… Тут посложнее… Крепко держался за БДТ, за Товстоногова, полагая, что ничего лучше нет. Может быть, я и не ошибся. Рисковал Казаков, Даль, Юрский и многие-многие другие, перепробовали себя в других театрах, в режиссуре в поисках абсолютной театральной истины. А я… С пятьдесят девятого года в одном театре.

Полагал, что истину эту найду, не сходя с места… Да, бывало, и приближался к ней, к этой истине, но, в общем-то, не очень часто.

Мои родители

Что такое были мои родители? То есть как на них смотрели, как к ним относились окружающие?

Отец – из грузинских крестьян, из села Карби Горийского уезда. Правда, они там все называют себя дворянами. «Мы все дворяне. Ираклий! Ты дворянин? – говорит простой крестьянин другому. – Ты работал когда-нибудь?» А тот отвечает: «Нет, никогда не работал! Я дворянин!» – и показывает на руки: черные, скрюченные, все в мозолях от работы.

Отец окончил два факультета, стал директором Политехникума связи. Студенты за глаза называли его Сфинкс.


Удивительно, что в мемуарах актера почти нет воспоминаний о друзьях и коллегах. Мало сказано и о театре Фото: GLOBAL LOOK PRESS

Удивительно, что в мемуарах актера почти нет воспоминаний о друзьях и коллегах. Мало сказано и о театреФото: GLOBAL LOOK PRESS

Мама – дочь церковного архитектора. Доктор наук… Соседи по квартире деда, ставшей коммунальной: Ася, Костя, Агафья, Марьисаковна… Со всеми были дружны. Постепенно население уменьшалось, постепенно соседи переезжали на кладбище…

Остались лишь Ася, мама и папа. Ася вечно побаливала, денег на жизнь с нищей пенсии не хватало, ее всегда «приглашали к столу»: «Ася, попробуйте-ка, мы суп сварили, как, на ваш вкус?.. Не пересолили?»

Ася демонстративно нехотя присаживалась, хвалила и суп, и второе… Мама вечно беспокоилась о ее здоровье. А сама кашляла. Температурила…

Но вот! О, долгожданное неосуществимое счастье!! Папе – как директору Политехникума связи, фронтовику, члену райкома КПСС – дают квартиру. И где?! На только что отстроенном проспекте Калинина – в новом доме в пятнадцать этажей, на проспекте, куда приезжали москвичи просто пройтись: сталь, стекло, бетон!!! Мама с папой, осмотрев квартиру – две большие комнаты, мусоропровод, окна – фантастика! – виден Кремль со звездами, Москва-река… Лифт! Большой балкон! Большая кухня! – пришли в полный восторг.

Вернулись к себе, в коммунальную квартиру на Покровке… Буфет старый… Венские стулья, перевязанные телефонным шнуром… И– главное, главное–Ася!

Сели мама с папой за стол, на венские свои стулья… Погладили старую полысевшую клеенку.

– Настя, идите-ка попробуйте, вроде я соли не доложила.

– Я сыта, спасибо…

– Ну только попробовать, пожалуйста. Подскажите, соли мало?

– Ладно. – Садится: – Да нет, вроде нормально.

– Вот и хорошо. Ну вот, а теперь картошечки!

– Ирочка, а как новая квартира-то? Взяли?

– Да ну ее, Настя, нам и здесь хорошо. Куда нам с Покровки! Ну, еще картошечки, а?

– Спасибо, Ирочка.

Так и остались они в коммуналке. Через несколько лет скончался папа. Потом – мама ушла от меня в ленинградской больнице. Я позвонил Асе, сказал о смерти мамы.

– Я знала, знала… (знауа, знауа…) И осталась Ася, всех пережив, одна-одинешенька, в нашей покровской квартире. Редко приезжал я. Помогал, чем мог. Совсем больную устроил в больницу. Не брали: «Чего с ней валандаться-то? Старая совсем, помрет скоро!» Настоял. Ездил к ней, бедной, в больницу.

– Миуый, прошу тебя, забери меня отсюда!!!

– Ась, ну куда я тебя заберу? Я ведь уезжаю, как же ты одна-то?

– Забери…

Вскоре она скончалась. Ее пасхальные разноцветные яички у меня, светятся кто красным, кто зеленым…

А иконку маленькую «Константин и Елена», которую она мне завещала, ее родственники мне не отдали: «Нет, нет! Это наше». Такие дела.

«Они с Рут-с, они с Сац»

Дом пионеров располагался в одном из крыльев бывшего дома-усадьбы Трубецких на Покровке – громадный, изломанный по фасаду, синий с белыми колоннами… В одном крыле этого дома находился родильный дом, где и я родился, – знаменитая Лепехинка – и, наверное, женская консультация при этом родильном доме. Потому что бабушка однажды повела меня туда (какая связь женской консультации со мною? видимо, привела она меня к знакомому врачу по блату, чтобы посмотрел мои уши), ну, не знаю, помню только отчетливо священный ужас, охвативший меня, девятилетнего, при виде светящихся цветных витрин с изображением мужских членов со всеми тайными подробностями. Бабуля тоже остолбенела вместе со мной, а потом притворилась, что ничего особенного.

Да, Дом пионеров…

Вообще-то, по правде говоря, бабуля моя мало стеснялась меня и с удовольствием рассказывала мне, жаря картошку на круглой керосинке, всякие «неприличные» истории. Например, дедушка мой, Сергей Михайлович, рассказал ей, как он с группой художников добивался приема у Луначарского, пытаясь спасти от разрушения многие московские храмы: на Покровке, на Красной площади и так далее. Но так и не добились… Надо сказать, что в те времена был основан театр под руководством Наталии Сац, и еще был некто, тоже по культуре, по культурной части, по фамилии Рут. Так вот каждый раз художников останавливал в вестибюле Наркомпроса возглас швейцара:

– К Анатолию Васильевичу нельзя-с! Они с Рут-с! Или:

– К Анатолию Васильевичу нельзя-с! Они с Сац!

Конечно, подобные реплики были придуманы острословами, но факт остается фактом: и храм на Покровке, и на Красной площади, и Иверская часовня, и многие-многие архитектурные шедевры – свидетели российской истории – были уничтожены…

На Покровке, например, на месте храма Успения Богородицы, приведшего в тысяча восемьсот двенадцатом году в восторг Наполеона, который, чтобы спасти храм во время тогдашнего страшного московского пожара, поставил вокруг него охрану из своих солдат, – теперь скверик с чахлой растительностью и с очередной «шаурмой».

Какими словами можно охарактеризовать уровень нравственности народа, уничтожавшего с радостью все то, что было свято для их предков, для отцов, дедов… Все то, что было сутью русской жизни!

Так вот все это и многое другое рассказала мне, похохатывая, бабуля…

Не стесняясь ребенка…


В восемьдесят четыре, с капельницей в руке, с ХОБЛ в анамнезе и нерешенными проблемами в голове, он приходит к выводу о том, что все-таки был счастлив Фото: GLOBAL LOOK PRESS

В восемьдесят четыре, с капельницей в руке, с ХОБЛ в анамнезе и нерешенными проблемами в голове, он приходит к выводу о том, что все-таки был счастливФото: GLOBAL LOOK PRESS

И про то, как разрушали Чудов монастырь в Кремле (дедушка был тогда смотрителем книжного хранения монастыря), как готовили монастырь к уничтожению, как выбрасывали на площадь Ивановскую тома редчайших книг, обливали керосином и поджигали эти горы бесценных свидетельств многовековой истории русского народа и плясали вокруг гигантских костров. Ну да, зима была, холодно, надо было погреться… Дедушка, передавала мне бабуля, говорил ей, что наш самый человечный человек, Владимир Ильич, тоже там поплясывал…

Сейчас, когда вижу толпу у мавзолея… и венки…

Ты гори, гори, свеча,

В красной опе Ильича! – стишок того времени…

При чем тут Секешфехервар

Помню, второго мая тысяча девятьсот сорок пятого года стояли мы с моей мамой вечером на Покровке, напротив табачной лавки, на крыше которой на фоне огненного заката растопырился, словно летучая мышь, громадный черный раструб громкоговорителя, откуда неслись торжественные слова Левитана:

– Нашими войсками взят Берлин!

И я, юный ленинец, пионер, стою по стойке «смирно» вместе с мамой, отдавая честь этому великому событию. Оба мы чувствовали, что вот еще! еще! немного – и все!!!

Победа! Ее еще нет, но мы, стоя, слушая гимн, чувствуем ее близко-близко…

А потом, спустя шесть дней, восьмого мая, радостно срывались с места, подбегали к наушникам, висящим на гвозде – другого радио у нас не было, – летели на зов рассыпающихся хрусталем позывных «Широка страна моя родная…» и, боясь пропустить хоть одно слово, слушали в надежде на сообщение о победе, о конце войны. Слух о победе распространился уже по всей Москве, ждали, ждали, слушали, но каждый раз сообщения были о взятии очередных городов: в апреле – мае тысяча девятьсот сорок пятого года эти сообщения были уже почти рутиной, каждый день брали один-два новых города, и все ждали с трепетом и надеждой конца, конца – Победу! Но каждый перезвон позывных нес известие о взятии нового города… И когда где-то часов в двенадцать ночи в очередной раз мы рванулись к наушникам и услышали Левитана, сообщавшего о взятии города Секешфехервара, мама вдруг громко крикнула:

– Тьфу! Неужели нельзя сразу сказать! Что они тянут?! Безобразие!!! Все, Олег, ложимся спать! Все! Издевательство какое! При чем здесь какой-то Секешфехервар!

И мы легли спать…

А рано утром, часов в шесть, девятого мая… Но – как это вспоминается все?.. В тумане как-то все… Лицо мамы… Чем-то бабушка недовольна… Чем?! Что было, что говорила мама – не помню…

Помню, схватили мы с Витькой Альбацем мой красный флаг с вышитыми желтым шелком серпом и молотом. Мама дала нам палку от старой щетки, нацепили на нее флаг – и помчались на Красную площадь. Флаг этот брат мой по отцу – на одиннадцать лет меня старше – Жора, будучи хулиганистым парнем, спер, видимо, с одного из зданий во время какого-то праздника.

Совесть надо иметь, а не валить все на «лихие девяностые».

Письмо от Голубевой Н. И. из Иваново, судя по штемпелю на конверте. Письмо как письмо. Даже с указанием обратного адреса и фамилией. Чаще всего приходят письма без указания на фамилию и имя пишущего. От таких писем я знаю, чего ждать: площадная ругань с угрозами – «бэтээрами размажем по стенке» или «жидовская морда» (кстати, почему «жидовская»? Уж если морда, то скорее русская… или грузинская… ан нет, жидовская).

Нет, у Голубевой все пока… хотя… Нет, вот, вот оно, началось. «Вы пишете, что надрывали свои сердца на съезде. Вот это все вранье! Вы сейчас не бедствуете? Почему же нам, старикам, вы, депутаты, позволили жить по остаточному принципу? Это вы крошек наскребли от миллиардов и триллионов своих, и крохи эти–нам. У меня пенсия 6787 рублей 09 копеек…»

Уважаемая Нина Ивановна, я давно уже не депутат, как и мои друзья, но скажу, что сердца мы надрывали, так это правда. Правда, поверьте, дорогая Нина Ивановна! Все наше демократическое крыло съезда народных депутатов России делало все возможное, что в наших силах, чтобы люди стали жить лучше. Для этого надо было заставить работать экономику, которая к девяностым годам рухнула, дать свободу предпринимателям, вселить в них веру в себя, в свой труд. С подъемом экономики должен расти и жизненный уровень всех, в том числе и пенсионеров.

Знали бы вы, какое яростное сопротивление оказывали нам коммунисты, ставя палки в колеса экономического развития. Сколько сил тратилось нами, демократами, на то, чтобы заставить съезд, а потом и Верховный Совет принять тот или иной закон, направленный на развитие, на подъем страны.

Гайдар был у власти что-то около шести месяцев – и смотрите: за это время наполнились прилавки магазинов, уничтожен дефицит, частные предприятия начали выпускать продукцию – а это ведь только самое начало реформ.

А вот реформы судебные… милиции… правоохранительных органов… А вот разделение властей, когда одна власть контролирует другую и не дает воровать… Вот тут уж стоп, вот эти реформы, судебную, правоохранительных органов и так далее, то есть реформы, призванные создать условия, при которых воровать в государственных масштабах будет невозможно,–вот эти-то самые главные реформы и не дали провести Гайдару. Как ни дрался за него Ельцин, Гайдара убрали.

Недаром после отставки Егор Тимурович озаглавил свою статью в «Известиях» – «Реформы закончены. Забудьте».

И вот мы имеем теперь, что имеем. Все положительное – изобилие в магазинах, частные предприятия, обмен валюты, свобода выезда за границу – это то, что успели сделать Гайдар и демократы за шесть месяцев. Остальное – деятельность нынешних депутатов, и хорошее, и плохое, депутатов, за которых вы голосовали. За партию, которую вы избрали главной. Значит, и ваша доля есть в нынешнем положении вещей. Несомненно.

А что касается вашей пенсии, то это позор! Я бы на годик-другой назначил депутатам Госдумы зарплату размером с вашу пенсию – 6787 рублей 09 копеек. Да и губернатору вашему на два-три годика. Совесть надо иметь, а не валить все на «лихие девяностые». Столько лет у власти! Исправьте то, что кажется вам неправильным. Ведь ваших заклятых врагов, которые хотели лишить вас места у кормушки, – Гайдара, Ельцина, Сахарова, Старовойтовой, Немцова – давно уже нет на этом свете, исправьте! Ан нет…

…Вот, видимо, что я мог бы написать в ответном письме Нине Ивановне.

Но надо и на себя посмотреть критически. Чего мы хотели? Убрать власть, которая довела страну до ручки. Убрали. Построить новое демократическое государство. С честными выборами, с многопартийной системой. С частной собственностью. Легко сказать. Мы хотели изменить государственный строй. Но на пути этого изменения – миллионы препятствий.

И первое препятствие – непонимание большинством или частью народа необходимости дальнейшего реформирования всей системы. Ведь что главным было для людей – чтобы стало легче, хотя бы чуть-чуть легче жить. Оно и стало: очередей нет, нет дефицита, можно купить все – от мыла до самолета, были бы деньги. Можно ездить, куда хочешь, говорить, что думаешь… Ну, в общем-то, и все… Вот и стоп реформам. Недоизмененная система несколько демократизировалась. Но и дала возможность обогащаться за счет воровства, за счет народа, породила коррупцию…

«Демократы-воры»

Наивная вера в чудо, которое кто-то «наладит». Один из первых шагов реформаторов–отпуск цен в свободное плавание. Цены начали расти. Безумно. Заоблачно. Большинство стало нищать… Магазины полны товаров, а купить невозможно… Изобилие товаров российских, наших, – когда еще наступит, – тогда, когда экономика поднимется на новой рыночной основе… Здесь масса препятствий… А цены растут, растут… Коммунисты «выходят из окопов», опять повсюду красные флаги, митинги с кровью… Ваучеры, которые большинство продает, пропивает или прячет на черный день, и ловкие ребята у метро – с табличкой «Куплю ваучер» – скупали, скупали их сотнями тысяч, миллионами. Вот и появились первые богачи, олигархи.

После ухода коммунистов казна пуста, все сбережения народа на сберкнижках. А выдавать-то нечем! Гайдар объявляет: «Ваши суммы, написанные в ваших сберкнижках, – ничем не обеспечены, это пустые цифры…» Всеобщее возмущение… «Гайдар – вор!»

И вот одна из главных тогдашних ошибок правительства и наша: необходимо было выпустить облигации на исчезнувшие суммы с обязательством отдать по мере накопления все сбережения. Вот этого сделано не было, обошлись просто обещанием когда-нибудь вернуть… А мы, депутаты, пошли на поводу, не проявили настойчивости, ибо не чувствовали себя достаточно компетентными… «Демократы – воры!» появляется лозунг.

И кто виноват? Конечно, мы. Не вняли доказательствам Гайдара. Некомпетентны были. Так что ж, депутат должен быть компетентным. Ну, и так далее…

Тридцать восемь лет и горбачевская перестройка

Ленинград. Год где-то сорок девятый, пятидесятый. Зима. Еду в троллейбусе. На остановке напротив Витебского вокзала входит парень. Крепкий, румяный, меховая шапка набекрень. Воротник меховой. Разрумянился с мороза. Ну просто с какой-то кустодиевской картины…

– Билетики берем, товарищи, билетики. – Это кондукторша, увешанная бумажными билетными рулонами.

– Что? Ты чего, жидовня, кричишь? Билетик тебе? А вот это не хочешь?!

Парень делает неприличный жест.

Кондукторша – темноволосая, черноглазая, можно сказать, красивая женщина, но немножко нос подкачал, правда, великоват.

– Что?! Что вы себе позволяете?..

– Позволяете?! Я тебе сейчас, жидовка, позволю!!!

И, держа в вытянутых руках воображаемый автомат Калашникова, руками влево-вправо:

– Та-та-та-та-та… Только дернитесь, та-та-та-та-та!!!

Пассажиры, и я в том числе, молчат… Кто в окно с пристальным интересом: ах, какие красивые здания!.. Кто книжку читает, не оторваться. Кто изображает спящего. Крепко спящего, лишь бы не встретиться взглядом…

Белозубый красавец, дыша крепким здоровьем, – с прощальным «У-у-у! Пархатые!» – выходит. Грохот дверей. Поехали дальше. Кондукторша негромко:

– Билетики, билетики…

Тишина в троллейбусе. Едем дальше.

Тысяча девятьсот девяностый год. Опять зима, мокрый снег… И, как это ни странно, опять, опять тот же троллейбус… Витебский вокзал. Среди вошедших – некто молодой, в овчинной шапке, дубленка с таким же светлым воротником.

– Ну ты, дай пройти! – Это молодой, в дубленке.

– Вы же видите – некуда двинуться. И не толкайтесь, пожалуйста… – Молодая, черноглазая…

– Что?! Некуда?! А ну пусти, жидовка пархатая…

И тут происходит нечто прекрасное. Жидовка наша разворачивается и с размаху как врежет ему по сытой роже и с другой стороны другой ладошкой как врежет! Хлясть!!! Еще раз: хлясть!!!

Обалдел молодой. Не вякнет. Соображает: что делать? Как поступить?

Из троллейбусного чрева чей-то голос:

– Правильно, молодец, девушка! Дайте-ка я его! Молодой парень в не по сезону легком драповом пальтишке – дубленочнику:

– Ты! Гад…Учти:еще раз скажешь такое, плохо будет. Пассажиры пока помалкивают. Молодой дубленочник:

– Что-а? Кто ты такой, падла!!!

– Я? Нормальный русский человек. А вот ты – подонок, – отвечает парень в пальтишке и, аккуратно сняв с обалдевшего дубленочника меховую шапку, окутывает ею свой кулак и этой самодельной боксерской перчат- кой ка-а-ак влындит этому дубленочнику по роже! Тот аж присел от удивления. И тут вдруг какой-то голос из глубины троллейбуса:

– А ну, товарищи, действительно, помогите-ка эту сволочь выбросить отсюда…

Тут голоса:

– Да, да, давайте-ка, давайте… Кто-то берет дубленочника за шиворот, кто-то хватает за плечи, и выбрасывают его на мостовую в грязный снег… Шапка летит туда же.

Грохот дверей.

Поехали.

С тысяча девятьсот пятьдесят второго по тысяча девятьсот девяностый, кажется, или восемьдесят девятый – тридцать семь, тридцать восемь лет. Тридцать восемь лет понадобилось, чтобы ослаб страх, чтобы затеплилось чувство собственного достоинства в людях. Тридцать восемь лет и горбачевская перестройка.

Еще бы. Семьдесят лет пели хором: «Сталин – наша слава боевая» или лозунг «Слава великому советскому народу!». Подумайте, ведь в горячечном сне не привидится такое. Например, английский хор поет: «О Черчилле нашем, родном и любимом» или «Трумэн – наша слава боевая»… Или представьте себе лозунг где-ни- будь в аэропорту крупными буквами: «Слава великому английскому (американскому, французскому, еврейскому и так далее, бери любой народ) народу!» Что бы мы сказали, услышав такое? А ведь это мы, мы долгие годы со слезами на глазах пели все это.

Вот вам и концептуалист

Мы, памятуя разгоны московских выставок, ругань Хрущева в Манеже, судьбы Мейерхольда, Филонова, Малевича, Таирова, судьбу МХАТа 2-го, повсеместно- го оплевывания Эфроса и других, то есть уничтожение всего необычного, нового, всячески пытались защитить это новое, дать развиваться ему беспрепятственно, обогащая, разнообразя палитру культуры.

Грубо говоря, «твори! выдумывай! пробуй!».

И вот творцы, боязливо поосмотревшись, обвыкнув, потихоньку осмелев, стали творить. Сначала полился со сцены полновесный, полноценный мат. Ибо это жизнь! Потом пошли совокупления. Ибо это тоже жизнь!

«Это жизнь, это правда ее! Запретить не имеете права! Закон на нашей стороне!»

И действительно, закон провозглашает свободу творчества.

И постепенно – пошло-поехало… Голые… бояре с ай- фонами… педерасты… Подключились все режиссеры, почти все. Еще бы! Все можно оправдать, любую нелепость можно выдать за шедевр, оправдывая непонимание «недоразвитостью» зрителя… Отелло почему-то белый. Хотя он и кричит: «Черен я! Черен!» Спрашиваю я, почему белый?

– Как? Вы не поняли?

– Нет, извините…

Пожимают плечами: ну что с ним, дескать, разговаривать… с дураком… Причем самое интересное: чем бездарнее режиссер – тем больше «новаций», тем больше гонора… тем навороченнее «непонятное»…

Любая форма, самая неслыханная, годится, если она рождена гением! Ну хотя бы талантом! Любая!!! И – болью, болью за людей, и озарена светом… Но как легко замаскироваться под талант, не обладая ничем, кроме наглости, как легко прикрыть свою наготу новаторской мишурой!.. Ну, и что делать? Разоблачать? Клеймить на собраниях?

Ни в коем случае. Никогда. Единственно – противопоставить всей этой чепухе нечто, что Станиславский называл правдой чувств и истиной страстей в предлагаемых обстоятельствах.

Чтобы внутренняя жизнь персонажей заворожила зрителей. Чтобы возник Человек на сцене – неповторимый и настоящий…

И вижу я, запыхтят сигаретами Товстоноговы, Ефремовы, закричат из глубины пустого зала Любимовы и многие другие, отчаиваясь, радуясь, негодуя и торжествуя, используя то драгоценное, что осталось после ухода формальной волны. А что – в этой волне и жемчуг даже иногда попадается.

Недавно видел «Онегина» в Вахтанговском театре в постановке Туминаса. Великий спектакль! Поставлен якобы формально, но для меня Туминас открыл заново Пушкина, я еле сдерживал рыдания в конце спектакля.

Вот вам и концептуалист!

Пипл ржет, когда щекочут возле пупка

Как легко и выгодно быть просто органичным на телеэкране: играй самого себя–не подкопаешься! И сколько же нравственного труда, мучения на пути к созданию актером из себя другого человека, абсолютно органично существующего на экране, но, самое главное, – органика-то эта не артиста Тютькина, а персонажа, превратившегося из Тютькина в нового человека! Существующего уже на экране по свойственным только ему законам – сердце бьется с другой частотой, голос как-то иначе звучит, походка и жесты диктуются не Тютькиным, а кем-то, кто стал персонажем!!!

И как легко ловкачу-актеру, делающему ба-а-аль- шие бабки, снимающемуся сразу в трех-четырех сериалах, органичненько имитировать внутреннюю жизнь, не затрачиваясь, а впереди-то – достройка загородного дворца в американском или европейском стиле, газоны, вазоны, джакузи, биде! Мечта осуществляется… И всего-то – проболтай органичненько, и даже иногда с выражением, слова и забудь о совести. Мальдивы, Багамы, Антибы.

Э-э-э, да бог с ней, с совестью! Да и автополив нужен новый, а охраннику сколько платить! А повару!

Так что ну его, это перевоплощение.

Да и пипл хавает, окей!

Вообще-то пипл, то есть зритель, судя по телевизионной картинке, впитывает с радостью все, что предложат ему ловкие дельцы от искусства… А предлагаю они… Боже, боже, во что превратилась современная эстрада, особенно музыкальная…

Пипл, то есть по-английски people – народ… Сколько наглого презрения даже в этом одном только выражении – «пипл хавает»! И сколько бездарной самоуверенности в поведении человека, присвоившего себе имя «артист», каким самым низменным, грязным чувствам зрителя обращена его «работа»…

А пипл – что пипл? Народ радостно ржет, пританцовывая, ведь щекотно, когда чешут пониже пупка… И оскотинивается постепенно. Может быть, это и есть задача современной эстрады–превратить «пиплов» в скопище бездумных особей, создать постепенно «Скотный двор»?

Нет, нет, все-таки на первом месте, конечно, деньги, рынок. Покупаете всякую дрянь? Отлично! Едите колбасу-эрзац? Прекрасно! Что?! Болеете и умираете? А нам какое дело! Вы же сами деньги платили? Сами! Вот и хавайте, хавай, хавай, пипл! А мы, мастера эстрады, мастера искусств, усадьбы свои по телеку вам покажем! Видали?! Громадный дворец с башнями или ранчо в американском стиле – камины, бар, две бани, русская и сауна, а у меня одна лестница из цельного мрамора сколько стоит!

Старый актер на сцене отвратителен

Дышу с трудом, хожу с трудом, фактически никому не нужен. Старый актер, сказал Станиславский, на сцене отвратителен. И это правда, я это чувствую. Ну а не на сцене? В жизни-то как? Внукам, Маринике и Тимофею, нужен ли?..

Тут недавно Мариника спрашивает:

– Дедуля, а как ты стал великим артистом?

Балда этакая! Значит, от кого-то слышала… Глупость невероятная! Великий–это Смоктуновский, Луспекаев, Симонов, Меркурьев, Хмелев, Ливанов… и прочее, и тому подобное.

Ну, как ей объяснить, что слово «великий» приложимо к очень и очень немногим.

Я ей сказал:

– Да никакой я не великий… Я, может быть, неплохой актер, хороший, вероятно, но внутренних сил, способных разбудить во мне Симонова или Смоктуновского, – нет… Недаром я уперся и наотрез отказался репетировать Короля Лира шекспировского!

– Как – отказался?!

– Да вот так! Лира должен играть действительно великий артист, а не просто неплохой актер, поняла? А если он, этот неплохой, обнаглеет и возьмется за Лира – крышка ему! И Лиру тоже. Так что я, Мариника, – неплохой артист. Поняла? Неплохой. Но гордиться ты мной можешь – кое-что я сыграл действительно хорошо. Вот так.

Вместо эпилога

В концерте, наряду с безысходностью судьбы маленького, да что маленького – просто обычного гражданина, подавляемого волей великого государства, его тяжестью, человека, сходящего с ума от безысходности у подножия памятника Петру спростертою ру- кою, – надо что-то противопоставить – все-таки жизнь прекрасна! Прекрасна! И это правда! Летние ясные утра, смех ребенка, шелест листвы, прекрасные ночи, полные любви… Запах свежеструганных досок, пирогов с капустой – да все, все прекрасно! И провалитесь вы с вашими великими думами!

Лучшие статьи

«Либералы» хотели бы устроить для нас, «ватников», свой ГУЛАГ

Сергея Лукьяненко можно назвать самым известным российским писателем-фантастом наших дней. Достаточно вспомнить его «Ночной дозор» и «Дневной дозор» ставшие хитами как на бумаге, так и на кинопленке. А в этом году вышел фильм по другому его роману «Черновик».

Но, оказывается, даже такому мэтра недруги могут попытаться запретить к печати. В соцсетях Лукьяненко написал следующее: «Люди с хорошими лицами, генами и профильным образованием озаботились тем, что будут стирать меня из нашей фантастики. Возглавляет этот процесс одна старательная литературная дама, которая объявила эту борьбу едва ли не священной. Начиная с критики во всех доступных им ресурсах и кончая давлением на издателей».

Что происходит и кто стоит за этой неприкрытой попыткой идеологической цензуры? Этот вопрос мы задали самому Лукьяненко.

СИДЯЩИЕ НА ЛИТЕРАТУРЕ

– Я не хочу называть имена, хотя они в нашем кругу всем известны. Скажу о явлении. Это такая потомственная интеллигенция, сидящая на литературе из поколения в поколение. Ей очень интересно заниматься культурой, даже если нет к этому особых данных Можно ведь, используя какие-то связи, заниматься распихиванием, обругиванием и так далее. И вот эти люди, порой сами далекие от литературы, считают, что «ватников» и патриотов печатать не надо.

Это вызывает удивление, ведь издательства у нас – лидеры капиталистического труда. Они занимаются не идеологией, они работают на прибыль. И если читателю нравится книга и она не запрещена законом, то они ее издадут и будут радостно ей торговать.

– Но попытки повлиять на издательства-то есть?

– Это и очень смешно, и страшновато одновременно. Я как-то принял участие в проекте выпуска детских книг про животных. У меня была книга с названием «Я – мышь». В числе других авторов были известные люди, в том числе абсолютно либеральных взглядов. И тогда никто не пытался устроить перебранку с криками «Зачем вы печатаете этого человека? Я не хочу с ним в одной серии выпускаться!»

– А может, это просто зависть? Вас же, ватника, публикуют не только в России, но и таком дорогом либералам Западе.

– Да, в Германии, в США, в Британии, всюду. И там никого мои книги не смущают. А у нас интеллигенция какая-то тоталитарная – разводит семейственность и клановость, приватизирует за собой право разделять писателей на чистых и нечистых. Кажется, некоторые авторы и литературоведы заигрались в своем виртуальном мирке. Им бы хорошо побыть ближе к реальности и народу.

СКРЕПЫ СТРУГАЦКИХ

– Может, это просто историческая традиция? Российская интеллигенция всегда была в оппозиции.

– К сожалению, наша интеллигенция всегда отличалась повышенным уровнем внутрилитературной грызни. Фантастика до некоторых пор была немного в стороне от этого: может, потому что это достаточно узкий круг. Теперь обратили внимание и на наше маленькое гетто. Теперь и до нас начинают долетать пристальные взгляды «настоящих литераторов».

– Ваш коллега по цеху фантастов Олег Дивов недавно цитировал этих самых «настоящих»: объявлена война книгам «с воспитательным пафосом», пропагандирующим «традиционные ценности», с «гетеросексуальными героями и скрепами»…

– Как ни смешно, в число неугодных им авторов попали даже братья Стругацкие, которые всегда были авторами крайне либеральными. Оказывается, в книгах Стругацких тоже слишком много традиционных ценностей, дружеских, семейных и прочих отношений. А пропагандировать сейчас, по их мнению, надо совсем другие ценности – западно-либеральные. Все это настолько нелепо, что остается только разводить руками.

– А ведь такие процессы идут не только в «вашем маленьком гетто». Что-то похожее происходит, например, в кино. Заслуженный режиссер Бортко много лет не может получить деньги на съемки фильма о Донбассе.

– В литературе быть свободным, наверное, легче и проще, чем в кинематографе. У нас есть издатель, которому важно, чтобы книга продалась. А для создания книги писателю ничего не надо, кроме листка бумаги или компьютера. Нам перекрывай или не перекрывай финансирование, мы будем писать то, что думаем. А вот режиссеру очень легко перекрыть кислород. И мягко намекнуть: мол, давай, братец, лучше про что-то другое. И даже самые прославленные и опытные не всегда могут противостоять.

КОНЦЛАГЕРЬ НАОБОРОТ – ЭТО ТОЖЕ КОНЦЛАГЕРЬ

– Почему псевдолиберальный клан такой влиятельный и сильный? Их так много?

– Они очень сплоченные. Крепко держатся друг за друга, продвигают только своих. Еще на исходе СССР носители либеральных установок взяли власть в искусстве. И после этого любой, кто пытается идти против этой своры, достаточно сильно рискует. Можно вспомнить, какой был скандал, когда Владимир Меньшов посмел выступить против фильма «Сволочи». Затравить лауреата «Оскара» им оказалось не под силу, но на поступок способны только отдельные, независимые люди. А рядовые режиссеры и авторы начинают колебаться: может и правда, сейчас такое кино надо делать, зато похвалят, поеду на международный фестиваль.

Плохо, что это не идет на пользу ничему. Ни коммерческому успеху, ни художественному. Ничему. А потом мы печально смотрим, как наш кинематограф и наша литература сдает свои позиции во всем мире.

– Причем, эти же люди клянут советскую цензуру.

– Да, именно так. И у них это прекрасно уживается в голове. С одной стороны, они возмущены, что кому-то не давали публиковаться при СССР. С другой, сами призывают не пущать, запрещать. Это такая же самая тоталитарная политика. На самом деле, нам необходимо и либеральное течение в фантастике – только не псевдолиберальное, направленное на клановые интересы, а полноценное, настоящее. Создать, что ли, такое?

– Вспоминаю как одна из представительниц этого лагеря высказалась: «В концлагере моей мечты охранниками будут евреи».

– Она не понимает, что это все равно будет концлагерь. Очень хорошо, что эта публика часто сама себя сечет. Проговаривается. Должно быть ту фразу обидно слушать.

– Евреям?

– Конечно. Потому что это оскорбительное приравнивание их к фашистам.

– Мне кажется, от дореволюционной интеллигенции, при всей ее оппозиционности, мы бы не услышали того, что позволяет себе нынешний «цвет нации»?

– К сожалению, мы той интеллигенции лишились. Во многом благодаря предкам нынешних учителей, которые в ту пору отстаивали другие идеалы. Именно коммунистические. С не меньшим, а то и с большим пылом и жестокостью, отправляя конкурентов и противников лагеря или в изгнание.

– Покопай нынешнего либерала, частенько среди предков найдешь…

Комиссаров в пыльных шлемах? Да. Наверное, у каждого второго. Может, кто-то из их предков и сидел в ГУЛАГе. Только перед этим сам туда отправил человек 100. А потом за перегибы и его самого посадили.

Знаете, я как человек патриотических убеждений считаю, что в стране должны быть представлены все точки зрения, включая либеральную. Но они не должны забивать одна другую. А эти носители псевдолиберальных взглядов почему-то считают, что всем остальным надо устроить маленький либеральный ГУЛАГ.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Сергей Лукьяненко: Фантасты — как попугайчики

Накануне своего дня рождения писатель Сергей Лукьяненко отказал в интервью всем изданиям. Корреспонденты «КП», страшно опечаленные, отправились горевать на фестиваль фантастики «Роскон», который состоялся в пансионате «Лесные дали». И именно там, в футболке с изображением волка, с короной, собственноручно сооруженной из разодранной фанатами на клочки афиши «Черновика» (грядущий фильм по одноименному роману Лукьяненко) перед нами предстал именинник. На фестивале маэстро вел бурную и веселую деятельность. Днем учил начинающих авторов писать фантастику, по ночам пел песни с Вадимом Степанцовым. И, несмотря на отказ в интервью, ответил на несколько вопросов, которые корреспондентам «КП» удалось задать в разные промежутки жизни Лукьяненко. (подробнее)

Лучшие статьи

Премьера фильма «История одного назначения»: Как Лев Толстой писаря от смерти спасал

1866 год. Поручик Григорий Аполлонович Колокольцев (Алексей Смирнов) проводит юность в блестящих эскападах. Однажды они с приятелями угощают циркового слона шампанским, и тот погибает в муках похмелья. Папа Григория Аполлоновича (реальный отец актера и заодно режиссера, Андрей Смирнов) устраивает ему выволочку, напирая на героические деяния нескольких поколений предков. Колокольцев, вспылив, удаляется из города Динь-Динь в армию, в пехотный полк – познавать жизнь и просвещать солдатиков. Там, правда, очень неприятный командир – капитан Яцевич, сухарь, который никак не хочет вместе с Колокольцевым вести задушевные беседы под кларет. Вскоре (хотя как вскоре – через час после начала фильма) на этого самого Яцевича набросится с пощечиной писарь Василий Шабунин (Филипп Гуревич), бледный, маленький и не шибко умный человек. Капитан отделается синяком, Шабунина за нападение приговорят к смертной казни.


Поручик Колокольцев в исполнении актера Алексея Смирнова.

Поручик Колокольцев в исполнении актера Алексея Смирнова.

Главным героем этого самого первого часа станет 37-летний помещик Лев Толстой (Евгений Харитонов), который уже успел опубликовать «Севастопольские рассказы», «Казаков», «Детство», «Отрочество» и «Юность», а сейчас тихонько пишет что-то про наполеоновские войны. С виду его гораздо больше занимает не литература, а хозяйство (он закупает черных свиней в Японии и удобрения в Аргентине) и всякие семейные трудности. Колокольцев, рыдавший над «Детством», млеет от знакомства с таким интересным человеком. Они оба принимают участие в судьбе Шабунина. Колокольцев еще до того, как писарь ударит капитана, дает ему деньги на побег из армии (ясно, что тщедушному парню, которого все травят, там не будет жизни). А Толстой потом станет адвокатом Василия на процессе, пытаясь уберечь его от смертной казни – и произнесет блистательную речь, которая подзащитному ничуть не поможет.


Постер картины «История одного назначения».

Постер картины «История одного назначения».

Потом Толстой скажет: «… случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными события жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей». Тянет предположить, что именно после жуткого, почти абсурдного расстрела Шабунина он станет главным в мировой литературе экспертом по смерти и по несправедливости. По судьбе человека, затянутого в торнадо из всеобщей глупости, безжалостности, сломанного неправильным устройством мира (даже «Хаджи-Мурат» – прежде всего об этом).


Актер Евгений Харитонов в роли графа Толстого.

Актер Евгений Харитонов в роли графа Толстого.

В лучшем на сегодня фильме Авдотьи Смирновой (сценарий написан с Анной Пармас и главным толстоведом современности Павлом Басинским) ненавязчиво пересекаются сразу несколько сюжетов. О том, что интеллигенту пытаться нести свет в народ – все равно что слону наливать «Вдову Клико»: в лучшем случае не оценит, в худшем погибнет. Точно так же опасно и литератору лезть в реальную жизнь: увлечется словами, начнет сочинять, в приступе вдохновения доведет всех до слез, но при этом в своем порыве пренебрежет простыми методами и глупыми формальностями – и гуляй, Вася, на тот свет. Два мира – образованных людей с тонким чувством слова и утренним какао, и простаков с их «лишь бы в баню запустили в женский день» – практически невозможно совместить, это параллельные реальности, Толстой вон полжизни их пытался согнуть и переплести – а вонючие мужики только ломали шапки и говорили «Это ничаво».

Но это все-таки прежде всего фильм не про Толстого, а про Колокольцева. В каком-то смысле про его смерть, а не шабунинскую (кстати, иногда создается впечатление, что писарь к собственному расстрелу относится гораздо спокойнее, чем все чувствительные души, его окружающие). Это коротенькая повесть воспитания, в ходе которой хороший мальчик со звенящим голосом превращается в хорошего офицера – потому что его отец объясняет ему, что такое офицер. И он будет вынужден сделать выбор, потому что чувства чувствами, а профессия тоже важное дело.

Режиссер может сколько угодно кричать, что милосердие превыше правосудия. Если не считать Толстого, полувыдуманные персонажи картины, которые ее услышат, только погубят себе жизнь, в переносном, а не то и в прямом смысле слова. Или услышат и тут же вычеркнут услышанное из памяти – потому что так человеку жить гораздо проще, Лев Николаевич не даст соврать.

История одного назначения – трейлер (2018). леры

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Авдотья Смирнова: «И я, и Михалков – все мы сотканы из русской литературы»

После премьеры фильма «История одного назначения» на «Кинотавре» (там она в итоге получила приз за лучший сценарий) режиссер ответила на несколько вопросов корреспондентов «КП» (подробности)

Лучшие статьи

Авдотья Смирнова: «И я, и Михалков – все мы сотканы из русской литературы»

После премьеры фильма «История одного назначения» на «Кинотавре» (там она в итоге получила приз за лучший сценарий) режиссер ответила на несколько вопросов корреспондентов «КП».

– Вы сами как-то определили, для кого снимали кино? Явно не для тех, кто классикой не интересуется…

– Для любого человека, который любит Россию, я так вам скажу.

– Один мой знакомый после показа сказал, что ваш фильм – проявление «большого стиля», которого в российском кино не наблюдалось лет сорок…

– Да ладно вам! У нас богатая цветущая кинематография. А Герман-старший – это не большой стиль? На мой взгляд, и Алексей Балабанов – это большой стиль. Я считаю его гением, великим режиссером мирового класса. И то, что мир его как-то не очень заметил, это проблема мира, а не Балабанова. Он – режиссер размером с… я не знаю, с кого, с Фассбиндера.


Постер картины «История одного назначения».

Постер картины «История одного назначения».

– Но, честно говоря, ваш фильм напоминает не о Балабанове. Скорее уж чем-то – о Никите Михалкове периода расцвета. В усадьбе закончился сахар, совсем нет какао, заламываются руки, разбиваются сердца, рушатся судьбы…

– Может быть. Но я не думала об этом и не старалась что-то воровать у Никиты Сергеевича. Наверное, это связано с тем, что Михалков в лучших его картинах пронизан любовью к русской литературе. И я тоже, не скрою от вас, ее обожаю и считаю нашим главным вкладом в историю человечества. Мы же все, если находимся в поле русской культуры, сотканы из Толстого, Достоевского, Пушкина, Чехова, Лермонтова, Тургенева. Мы даже не отдаем себе в этом отчет, но, тем не менее, это так.

– Иногда кажется, что ваш писарь Шабунин спокойнее всех относится к собственной смерти. Почти как к освобождению от тех сорока лет жизни, которые он еще может прожить и которые были бы так же безрадостны, как уже прожитые. Это все остальные переживают за него и бесятся…

– Ну почему же он не хочет жить? Он совсем незадолго до того, как дать пощечину офицеру, говорит своей пассии: «Побегем, Дашутка. Вместе побегем к молоканам». И рисует перед ней картину рая, где никто не работает… Я обожаю Филиппа Гуревича, он замечательный актер, а нашла я его нашла благодаря тому, что мне повезло дружить с замечательным режиссером Борей Хлебниковым. Именно он, когда я искала актера, сказал: а вот посмотри, есть очень интересный парень. Показал мне его фотографию. Я говорю: «Ты что, с ума сошел? Ему на вид 12 лет». Он говорит: «А ты попробуй». Я его позвала, примерно через четыре минуты остановила пробу и сказала: «Филипп, вы утверждены». Потому что дальше пробовать было нечего, мне было совершенно очевидно, что Шабунин найден.

Вообще мне хотелось развернуть на экране большую палитру очень разных русских типов, русских лиц, характеров, очень узнаваемых. Они никуда не делись от того, что сейчас XXI век, а не XIX-й, очень хотелось, чтобы они все были разные и все наши…


Граф Толстой в исполнении актера Евгения Харитонова.

Граф Толстой в исполнении актера Евгения Харитонова.

– Кто у вас самой вызывает самую большую симпатию в этой картине?

– Прапорщик Стасюлевич, который в финале кончает с собой. Это мой любимый герой. И играет его мой любимый артист – Сергей Уманов, которого я считаю абсолютно выдающимся артистом, еще глубоко недооцененным.

– Вам сложно работать с близкими людьми? Главную роль играет ваш брат, еще в картине снялся ваш отец…

– Нет. У нас очень товарищеские отношения в семье. Мы все бесконечно друг над другом издеваемся, друг друга подкалываем. И отец – наш товарищ… У отца нас четверо. У моей мамы с отцом двое детей, и у моего отца с моей мачехой – двое. И так получилось, что крайние дети – то есть я и Алеша, я изо всех нас старшая, а Алеша младший, – очень похожи. И поэтому мы легко понимаем, на какие кнопки друг у друга нажимать. Но я не могу сказать, с кем легче – со своими или с чужими. Мне для того, чтобы снимать артиста, нужно быть в него влюбленной, неважно, мужчина это или женщина. Я всех своих артистов очень люблю, и некоторые из них превращаются в моих очень близких друзей. Аня Михалкова, которая снималась у меня в первой картине, для меня очень важный человек и очень близкий друг. Она мне больше чем актриса. Ксения Раппопорт, которая снималась у меня в «Двух днях» – тоже очень близкий друг, она мне не артистка.


Кадр из фильма "История одного назначения".

Кадр из фильма “История одного назначения”.

– А, скажем, Яна Троянова, сыгравшая у вас в «Кококо»?

– Яна? Нет, вот она для меня актриса. Яна очень крупная фигура, крупная личность, но мы не в ближнем кругу друг у друга. Я сохранила очень яркие воспоминания о нашей совместной работе, и с радостным вниманием слежу за ее актерской карьерой.

– Говорят, сейчас многие продюсеры и режиссеры, выбирая актера, сначала смотрят на количество его подписчиков в Инстаграме, в Твиттере, в Фейсбуке. Это серьезный показатель популярности, он влияет на утверждение актера. У вас Софью Андреевну Толстую сыграла суперзвезда интернета Ирина Горбачева…

– Забавный вопрос. Мы изначально писали эту роль на Иру Горбачеву. Фильм «Аритмия» тогда еще не был снят, и именно из Инстаграма я узнала Иру. Но выбрали мы ее не потому, что она пользовалась там бешеной популярностью, а потому, что эти инстаграмовские скетчи показывали необыкновенный, уникальный актерский диапазон: она породила множество совершенно разных персонажей. И при этом она – ученица Петра Наумовича Фоменко, то есть у нее великолепная классическая театральная школа… Я понимала, что она со всем справится. А мне очень хотелось, чтобы Софья Андреевна была необычная, чтобы было видно, какая она незаурядная женщина.


Съемочная группа картины "История одного назначения" на "Кинотавре", лето 2018 года. Фото: Владимир ВЕЛЕНГУРИН

Съемочная группа картины “История одного назначения” на “Кинотавре”, лето 2018 года.Фото: Владимир ВЕЛЕНГУРИН

– Сопродюсером картины является ваш муж Анатолий Чубайс. В одном интервью вы сказали, что сначала он не увидел в истории писаря Шабунина фильма. Тяжело, наверное, близких людей убеждать, что фильм на самом деле есть?

– Вначале я попросила у него денег на разработку сценария. Одно дело – я, но мои соавторы Аня Пармас и Павел Басинский совершенно не обязаны бесплатно посвящать полгода своей жизни моим фантазиям. Муж сказал: да, конечно, попробуйте. Потом уже наблюдал написание этого сценария, а потом его прочел – и сказал: да, давай пустимся в это плаванье.

История одного назначения – трейлер (2018). леры

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Премьера фильма «История одного назначения»: Как Лев Толстой писаря от смерти спасал

1866 год. Поручик Григорий Аполлонович Колокольцев (Алексей Смирнов) проводит юность в блестящих эскападах. Однажды они с приятелями угощают циркового слона шампанским, и тот погибает в муках похмелья. Папа Григория Аполлоновича (реальный отец актера и заодно режиссера, Андрей Смирнов) устраивает ему выволочку, напирая на героические деяния нескольких поколений предков. Колокольцев, вспылив, удаляется из города Динь-Динь в армию, в пехотный полк – познавать жизнь и просвещать солдатиков. Там, правда, очень неприятный командир – капитан Яцевич, сухарь, который никак не хочет вместе с Колокольцевым вести задушевные беседы под кларет. Вскоре (хотя как вскоре – через час после начала фильма) на этого самого Яцевича набросится с пощечиной писарь Василий Шабунин (Филипп Гуревич), бледный, маленький и не шибко умный человек. Капитан отделается синяком, Шабунина за нападение приговорят к смертной казни (подробности)

Лучшие статьи

Венеция-2018: Поворот сюжета

Тонкий, прозрачный, оригинально придуманный, но при этом простой фильм режиссеров «Интимных мест» и сценаристов «Гоголя», «Салюта-7» и многих других известных картин рассказывает о нетерпимости, бедности и любви, которая одна только и может спасти, когда ничего уже не помогает. Сюжет укоренен в эталонно бедной российской деревне, но мог бы произрасти и на любой другой почве, над которой витает языческой дух веры в чудо. Универсально понятное кино, после премьеры в Венеции (фильм участвует во втором по значению конкурсе «Горизонты») приглашенное уже многими международными фестивалями, имеет Евгения Цыганова в роли смертельно больного раком егеря, которому ничего не остается, кроме как попытаться примерить на себя байку, рассказанную ему в конце неудачного приема целительницей-алкоголичкой. О том, как гусь избежал смерти, прикинувшись другой птицей. Вот и егерь попытался прикинуться другой птицей. Той, которой он не являлся. Да так, что все поверили. И удивились. Зрителей тоже удивит эта свежая, мало на что похожая притча – ясное и цельное высказывание, не тронутое никаким выпендрежем, с великолепно работающей парой актеров – наделенного уникальной способностью перевоплощаться в своих персонажей без всякого хлопотания лицом Цыганова и Натальи Кудряшовой в роли жены егеря, проходящей с ним все круги ада и частично в него спускающейся.


«Братья Систерс» - лучший фильм Жака Одиара за долгие годы

«Братья Систерс» – лучший фильм Жака Одиара за долгие годы

Одним из лучших фильмов основного конкурса, тем временем, остаются «Братья Систерс» – еще один, после показанной ранее картины братьев Коэнов, вестерн, еще одна большая удача заслуженного режиссера. «Братья Систерс» – лучший фильм Жака Одиара за долгие годы, в разы превосходящий победившего в Каннах «Дипана». При том, что это заказная работа, инициатором которой был актер Джон С. Райли («Чикаго»), сыгравший одного из братьев-головорезов по фамилии Систерз. Второго брата играет Хоакин Феникс, вместе они составляют неподражаемую пару отмороженных и совершенно невинных (как животные, они лишены какого-либо представления о морали) убийц на безжалостных прериях Дикого Запада, где, как уже сообщили Коэны, либо ты, либо тебя. Но и к выгодным альянсам они тоже готовы: когда Систерсам заказывают молодого ученого, разработавшего формулу кислоты для извлечения золота из реки, они объединяются с пасущим его детективом (Джейк Джилленхол). Пересказывать это кино бессмысленно, ни один поворот сюжета предугадать не получится. Только к концу этого гладко и чисто сделанного кино понимаешь, что Одиар рассказывает одну из краеугольных историй человечества. Историю о возвращении домой двух непутевых, недолюбленных матерью и отцом в детстве одиссеев, которые все зарытые ими клады, все намытое золото, отдадут за неуверенное объятие не очень чистой, не очень красивой, не очень благожелательной, но родной женщины. Мамы.


Кадр из фильма «Братья Систерс»

Кадр из фильма «Братья Систерс»