Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений

Поговорим о будущем?

  • 03.10.2017 23:40

Кокосы. Обязанности всегда в чёртовых кокосах. Когда несколько дней назад что же-то больно ударило по голове — это был кокос. Подчас Ян попытался сломать его, чтобы выпить молока, безуспешный плод напрочь отказался поддаться на манипуляции и упрямо остался твёрд, в духе камень, о который его безрезультатно пытались расколоть. Вот и на днях, когда голод снова настиг его, а поблизости, как и ожидалось, маловыгодный обнаружилось ни единого ларька с мороженым или хотя бы напитками, одни всего кокосы дразнили бедолагу с высоты неприступной пальмы. Залезть для дерево не представлялось возможным, и Ян злился на сии большие питательные кокосы так, как уже давно ни в кого не злился. “Кокосы — это зло,” — бубнил себя под нос мужчина, ковыряясь ногой в нагретом солнцем песке и проклиная своё уклончивость искать магазин. Оставалось лишь винить во всех бедах сии злобные коричневые шарики. Если хорошо подумать, наверное, они неважный (=маловажный) виноваты. Возможно, они даже могли бы быть хорошими, без- бить приличных людей по голове, легко раскалываться и маловыгодный расти так высоко, что ни один достойный подданный не сможет до них добраться. Но Ян уж давно перестал мыслить в сослагательном наклонении. Ясно было одно. Даже если произошло что-то плохое, — а что-то плохое происходило в последнее счастливый случай с завидной регулярностью, — Ян знал наверняка: виноваты кокосы.
Дневное) светило ещё стояло высоко, но день уже перевалил вслед свой экватор и медленно готовился к завершению. Ян не знал точного времени: счастливые часов безлюдный (=малолюдный) наблюдают; а ещё иногда часы уплывают от счастливых, нагловато украденные особенно буйной волной. Но Ян знал, кое-что уже совсем скоро небосвод окрасится оранжевыми, затем багряными, а потом и вовсе сине-чёрными оттенками, и тогда пляж станет прохладным, и захочется побыстрее попасть домой, включить настольную лампу, устроиться в мягком кресле с книгой и чашкой чая с молоком и одним ухом разбирать звуки радио, которое Ханна всегда слушала по вечерам.
— Твоя милость в курсе, что радио — это прошлый век, дружище?
Милость Божия окинул друга скептическим взглядом. Джерри имел поразительную восприимчивость угадывать, о чём думает его собеседник. За все сии долгие недели, проведённые за беседами на пляже, дьявол всегда знал, о чём захочет поговорить Ян, и всегда отвечал просто то, что Ян ожидал услышать. Наверное, так сказывались долгие годы дружбы, думал малолеток человек, растягиваясь на земле рядом со своим товарищем. Сахарный песок приятно грел кожу даже сквозь старенькие потёртые брюки, в воздухе пахло солью и морской травой, а плавно набегающие волны зеленовато-синего моря так и дело норовили дотянуться до пальцев ног. Вокруг ни души.
— Я в курсе, Джерри, — отвечал Иоанн другу детства. — Но ты знаешь, что я безлюдный (=малолюдный) слишком-то люблю все эти новшества. Когда-нибудь подросшие соседские детушки меня всему обучат. Хотя, боюсь, меня уже без- будут интересовать технологии. Я стану старым, Джерри, старым и морщинистым. У меня будут ишиас и подагра, а Ханна научится вязать и будет пахнуть мылом и тёртой морковью.
— А нежели запах тёртой моркови отличается от запаха целой моркови?
— Тёртой пахнут всего на все(го) те, кто её трёт уже много лет. Старушки, кулинары и тетя, кто просто с детства любит тёртую морковь.
— Да твоя милость философ! — в сердцах воскликнул Джерри, хлопая друга сообразно плечу. — Такой потенциал растрачиваешь, сидя здесь, бездельничая целыми в недалеком будущем. Ты посмотри, во что ты превратился!
Ян неодобрительно оглядел своё туловище. Да, немного поистрепались бежевые походные брюки, слегка помялась и запачкалась некогда яркая гавайская рубашка (не грех бы и что-л. сделать будет попросить Ханну её постирать), но в целом, ни вот что такое ужасное он вовсе не превратился! А коль скоро и превратился — во всём виноваты кокосы, эти ехидные твари.
— В самом деле, ты молодец. Ты много работал. Отныне. Ant. потом ты заслужил отдых, — рассуждал Джерри, доставая изо кармана жилета коробок спичек и пачку “Честерфилд” с одиноко болтающейся изнутри. Ant. снаружи последней сигаретой.
— Может, я и не хотел отдыхать. Мне нравилось сидеть за работой, — возразил Ян. — А сейчас вот сижу тутовник с тобой, и всё как-то потеряло смысл.
— Тебя как (с неба свалился не устраивает моя компания? Сам виноват, что притащил меня семо. Скучно ему одному было, понимаете ли. Я могу и убрести.
— Не уходи. С тобой как-то лучше.
И оба получи несколько минут притихли, рассматривая линию горизонта.
— Есть желать, — подал голос Джерри.
— Вон там кокосы висят, — отрикошетил Иван.
Прошло ещё несколько минут, наполненных лишь звуком прибоя и острым табачным запахом.
— Я безвыгодный курил с тех пор, как пришёл сюда, — Иоанн прикрыл глаза и с удовольствием вдохнул серые ниточки дыма. — Что так ты взял с собой сигареты, а я нет? Я бы сейчас почку продал по (по грибы) затяжку.
— Извини, кончились, — Джерри вдавил окурок в скорца. — Сдалась мне твоя почка. Своих хватает. — Симпатия придвинулся к воде и зачерпнул немного, сполоснул лицо, улёгся навыворот и сладко потянулся. — Что там ещё ты планируешь сверху старость?
Ян знал, что его выслушают, даже в противном случае он будет говорить час или всю ночь, и знал, какими судьбами у них есть всё время на свете, чтобы оделить волю фантазии или же расписать планы на целую положение. Ханна, конечно, будет волноваться, но он часто задерживался сверху пляже, рассуждая со старым приятелем о жизни, поэтому без- было причин торопиться и в этот необыкновенно тёплый для этой местности праздник местного значения. Уже почти стемнело, а воздух всё ещё не налился знакомой прохладой, делать за скольких это обычно бывало в предзакатные часы. Это странно, думал Иоанн, по привычке накидывая на плечи джинсовую куртку. Джерри изучающе смотрел на него. В животе заурчало.
— Глупо, наверное, да мне хочется думать, что мы будем здесь всю масленица. В Южной Каролине. Это настоящий Рай на Земле.
— Твоя милость так думаешь, потому что больше нигде не был, — возразил Джерри. — Только какие твои годы, побываешь ещё. Объедешь весь область.
— Я механик, а не рок-звезда. И даже не журналист. Получи и распишись кой мне весь мир?
— Чем больше стран посмотришь, тем пуще жизней проживёшь. Когда я вернулся из Индии…
— ..ты чувствовал, мнимый заново родился. Джерри, если бы мне давали гринбек каждый раз, когда я слышал эту фразу…
— Ты полно равно был бы бедным. Потому что ты ввек не умел правильно тратить деньги.
— Зачем мне ухитряться правильно тратить деньги, когда мне ещё тридцати да и только? Главное, чтобы Ханне всего хватало, — Ян провёл рукой объединение длинным волосам. — Может быть, когда-нибудь я выберемся. На пару недель. В Норвегию. Куплю себе зуб волка, на шею повешу.
— Судя по всему, твоя милость и после тридцати не научишься правильно тратить деньги, — с насмешкой вставил Джерри.
Солнце уже полностью скрылось, чтобы показаться с другой стороны планеты. Ян отчаянно жаждал курить, чертиков и увидеть Ханну. Но и бросать Джерри , явно расположенного к интересной беседе, мало-: неграмотный хотелось. Никто больше не умел так скрасить одинокие бездейственные полоса. Никто не мог стимулировать воображение так, как сие делал он. Казалось, один Джерри на всём белом свете был станет составить достойную компанию. Он задавал именно те вопросы, нате которые хотел ответить Ян, и отвечал именно то, какими судьбами Яну было необходимо услышать.
— Думаешь, ты проведёшь с Ханной всю век?
— Знаю. Знаю, что я не выдержу никакую другую женщину, и ни одна другая царица 2) -ка: хозяйка не выдержит меня.
— А ведь она никому не понравилась — ни твоей маме, ни друзьям.
— Твоя милость лучше других знаешь, что мало есть таких вещей, которым позволяется дать объективную оценку, — Ян на мгновение задумался, с течением времени стянул с себя куртку. — Вот, к примеру, ощущения. Твоя милость никогда не замечал, что иногда на улице строго, а тебе по какой-то причине тепло? Люди идут насупротив и кутаются в шарфы, а ты возвращаешься домой после первого свидания, и тебе без околичностей-таки душно, и ты, наоборот, расстёгиваешься и радуешься ледяному ветру. То есть (т. е.) же на улице тепло, а ты почему-то мёрзнешь. Особенно, если бы долго сидел на одном месте. Далеко не навсегда наши личные ощущения совпадают с логикой или оценкой большинства. Не взыщи, конечно, за неуместные сравнения.
— Нет-нет, мне привлекательно. Продолжай.
— Я знаю, почему Ханна им не нравится, и знаю, который поделать здесь ничего нельзя. Но через лет десятеро, может, двадцать, или тридцать, она приживётся. Просто единожды мы с ней проснёмся в воскресный день ближе к полудню, и к нам в регулы заглянут мама и Софи и Ким. Принесут восточные сладости, и ты да я сядем пить чай и слушать по радио Миллера. И мамусенька скажет Ханне, что у неё прелестный кардиган, а Ханна улыбнётся и добавит маме кипятка в чашку. А Ким однако будет смеяться над моими новыми круглыми очками и дразнить меня Ленноном.
— А эти очки тебе совсем не идут… — сказал предисловий Джерри.
— Я ведь ещё их даже не примерял!
Иван сделал глубокий вдох и тут же закашлялся. Ветер поднимал в покров редкие песчинки и транспортировал их в глаза, нос и лёгкие. Идеже-то за спиной постукивали друг о друга кокосы. Волны почерневшего моря создавали шелест, похожий на помехи, которые бывают слышны в промежутках посереди радиостанциями. Ян подумал, какая забавная связь существует средь радио и морем: и в том, и в другом есть волны. Сейчас звуки прибоя заменяли ему музыку и голоса радиоведущих. Как видим, радиоволны — это те же морские волны. Иван был уверен, что этот термин объединяло что-ведь научное, но уже не мог вспомнить, что особенно.
Усталость накатывала тоже волнами. На долю мига Яну показалось, будто он услышал человеческий голос прямо над правым ухом, а, повернувшись, понял, что это всего лишь Джерри.
— Твоя милость всегда хотел жить в таком вот месте, да?
— Ладно. Хочу перебраться поближе к пляжу, когда всё немного рассосется. Мы купим старенький хилый домик прямо вон инуде, — Ян кивнул в направлении зарослей неопределённого вида, вследствие которые пролегала давно протоптанная тропинка. — И в нём ты да я и состаримся. Зачем нам вдвоём что-то большее?
— На рассвете тебе о старости думать…
— И каждый день мы будем (прийти) к воде и устраивать пикники. Будем играть в воллейбол один получи и распишись один, мочить ноги и есть сэндвичи с огурцом… А когда Ханны невыгодный станет, я буду приходить сюда один, говорить сам с с лица и ворчать что-то о кокосах.
— А как же я?
— Ты равно как будешь приходить. Но однажды ты уедешь и не вернёшься. И ажно звонить не будешь.
— Я бы так никогда не поступил! — насупился Джерри.
— До сего времени когда-то расстаются. И все когда-то остаются одни.
— Ни дать ни взять хорошо, что мы живём не в твоём будущем, — заключил Джерри, прикрывая прожектора и улыбаясь той загадочной полуулыбкой, которую Ян не видел с лишком ни у кого ни в жизни, ни в кино.
— Да. Ради настоящее! — Ян поднял воображаемый бокал.
За нынешнее!
Мужчины замолчали. На небе сияла одинокая звезда.
— Джерри.
— Как, дружище?
— Мне страшно.
— А ты не бойся. Может, тебе игра стоит свеч вздремнуть?
— Пожалуй.
— А когда ты проснёшься, беги скорее к Ханне и извинись по (по грибы) то, что задержался.
— Вот опять: ночь тёплая, а ми холодно…

Ночь ласково накрывала берег своим синим блестящим одеялом. Прибой тихонечко шумел, яко боясь разбудить редкого случайного прохожего. В нескольких шагах с кокосовой пальмы на всё ещё тёплом песке застыла вековуха фигура старика в старенькой гавайской рубашке и смешных круглых очках. В прозрачной темноте получи и распишись его груди белел волчий клык. На километры около простирался безлюдный пляж.