Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Приключения Конфеткина category

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть третья, гл. 4-5

  • 13.01.2018 21:54

konfetkin

Кусок ТРЕТЬЯ

Глава четвертая

Горелик

Железный Змий уползал нате северо-запад, и длинное брюхо чудища, плавно покачиваясь для гремящих колесах, волочилось средь полей и лесов. Подобно гигантскому питону, Змий взбирался получай косогоры, сползал в низины, извивался меж древних курганов и озер. Ровно по ночам глаза его вспыхивали белым светом, и длинные лучи выхватывали с мрака блестящие, словно надраенные ваксой полозья, ссужающиеся далече. Луна безмолвно скользила за этим грохочущим фантомом. Возлюбленная появлялась то с левого, то с правого бока от его железного тела, заглядывала в длинные круг окошек и обливала его внутренности мертвенно-серебристым светом. Получи и распишись деревянных полках, как мумии в гробах, покоились пассажиры. Служители сего Дива подремывали в своих клетушках у жарко натопленных печурок. В городах смешанного решетка стальное чудище делало остановки, поглощая в свое чрево трендец новых и новых пассажиров. Чем дальше уползал Змий – тем в меньшей степени встречалось на его пути населенных пунктов, и тем побольше дикой и унылой становилась местность. На тридцать девятый куртаг своего пути Змий приполз к огромной лысой горе. Некто издал пронзительный гудок, и стал втягиваться в черную нору. Целые день Змий находился в каменной утробе и, наконец, на исходе сорокового дня его талант появилась в стране мрака и лжи.

Всходила полная луна, освещая жутким оранжевым светом черные масть скал. Змий издал сиплый, протяжный гудок, и с его пассажирами начали вершиться удивительные метаморфозы.

Лежащие на полках мумии зашевелились и стали крамольничать со своих лож. Они превращались в пауков, шакалов, гад и каких-то доселе не виданных уродцев. Были тута дивные существа без крыльев, напоминающие черепах с перламутровыми панцирями, возносящихся к потолкам и бьющихся о них в тщетных попытках высказывать(ся) наружу. Иные становились уродливыми карликами, другие – мужиками со свирепыми волчьими мордами; часть пробуждались в виде щеголей, прожигателей жизни в облезлых засаленных фраках; нате месте их голов были свиные рыла. Компанию сим дамским угодникам составляли жеманные похотливые старухи, выставляющие получай всеобщее обозрение свои мерзкие «прелести». За столики безотлагательно усаживались наглые рогатые черти с крючковатыми хвостиками. Невесть отнюдуже, в руках у них возникала водка, искусно припрятанная их родственниками в каких-так потаенных местах. Чертяки шумно чокались стаканами, пили, орали, дымили вонючими сигаретами и до смерти резались в карты, наполняя брюхо гремучего монстра смрадом и сквернословием. В клубах сизого дыма реяли белесые существа, не отличить на ленточных глистов; по полу перекатывались твари, смахивающие для каракатиц; все это шумело, лаяло, рычало и кусалось. В иных клетушках сделано вспыхивали и ссоры, перерастающие в кровавые драки. На поднятый звук являлись грозные служители Железного Змия – в черных цилиндрах, кумачовых шароварах, заправленных в хромовые кирза, и в барашковых безрукавках. Головы сих жрецов тьмы походили получи и распишись обугленные головешки, а узкие щелочки глаз блестели жутким желтоватым светом. В руках Черноголовые демоны держали символы своей власть имущие – кривые железные посохи с тяжелыми набалдашниками. Служители жестоко избивали скандалистов, водворяя регламент. 

И луна лила свои колдовские лучи на угрюмые вершины скал, черные валуны, обломки гранита, середи которых полз зловещий Змий. Горные пейзажи сменили кремнистые пустыни с красным песком, вслед за ними потянулись чахлые перелески; меж деревьев блеснули мелкие речушки с мертвой вплавь, тут и там дремали заводи и озера, а дальше… дальше сделано простирались мшистые болотца – дикий и суровый край!

В соответствии с пути следования, «Питон» делал небольшие остановки, и черноголовые жрецы, войдя в какую-либо изо клетушек, направляли жезл на нужного им пассажира и объявляли: «На горжа!» 

Никто из находившихся в этом скрипучем ковчеге безлюдный (=малолюдный) знал, куда он едет и зачем. Судьба темна… Э! Наливай!

Бренчат гитары, гремят похабные песенки. Вслед окнами проплывают бескрайние просторы нового мира. Под оранжевой луной в таком случае тут, то там вспыхивают какие-то красные огоньки.

Как будто это? Непонятные атмосферные явления? Или же сполохи ночных костров?

Промежду нечисти, кишевший в брюхе Железного Змия подобно гигантским болезнетворным бациллам, ехала и миссис Кривогорбатова, принявшая облик отвратительной старухи с волчьей головой. Возлюбленная сидела у окна, угрюмо привалившись к стене. Огромная, в три объема спутник, струила жутковатый свет на болотистую низину с чашами черной воды, поросшими высокой травой; по (по грибы) окнами проплывали силуэты низкорослых деревьев; вот Змий прополз в соответствии с мосту через сонную речушку, за ее излучиной открылся уместительный рукав, посеребренный лучами холодного ночного светила. Снова потянулась топкая дол; «Питон» замедлил ход, и на покосившемся указателе старая чародейка прочла название станции: «Чёртовня». Змий вздрогнул, громыхнув своими железными суставами, и обмер. На тропе, против окошка Кривогорбатовой, маячили какие-так нелепые фигуры, словно отразившиеся в кривых зеркалах. На тонких, искривленных ножках, в бежевых колготках, стоял гермафродит огромного роста, с броско размалеванными губами и нарумяненными щеками, обряженный в цветастое бабское форма. У него была несуразная, бутафорских размеров грудь, а на голове красовалась высокая митра, увитая желтыми болотными цветами. Радары этой «матроны» оттягивали клипсы величиной с чайное блюдечко. В руке симпатия держала ридикюль из зеленой лягушачьей кожи. Второе диковина, с плоской скособоченной фигурой, скорее походило на мужика, и так на самом деле являло женщину. Сие чудо эмансипации – в куцых клетчатых штанах, истрепанном смокинге, с из себя рябым и костлявым, косившем к тому же на один глаза и украшенном заплывшим синяком – имело вид холодный и чванливый. Беспристрастный член компании, по-видимому, был отражен от зеркала смеха, которое приплюснуло его и раздуло. Был некто в коротких, с широкими лямками, детских штанишках, доходивших ему перед груди и скрывавших под собой большой круглый живот. Рыльник он имел пухлое, проказливое; уши – оттопыренные, а руки – короткие, кажется у младенца.

Что же понадобилось этой шутовской троице держи глухом, затерянном в диких краях полустанке среди ночи? Встречала ли симпатия кого-либо из пассажиров Железного Змия? Или но просто заявилась сюда скуки ради, дабы поглазеть держи гремящее чудо-юдо? 

Вдруг ряженный в бабский украшение фигляр пронзительно свистнул, заложив пальцы в рот и замахал кому-ведь рукой:

– Сюда! Вали сюда, милок! Мы туточки!

Бабушка ведьма прижалась волчьей мордой к стеклу, пытаясь рассмотреть, кого окликнула подруга. Милок двигался по тропе, в мертвящих лучах лунного света, трусливой шакальей поступью. Кривогорбатова присмотрелась к его хлипкой фигуре… Чистилище и дьявол! Да это же Горелик!

Бывший цирик подошел к странной компашке. Брюхатый шут, подобно конферансье в манеже цирка, дурашливо вскинул руку надо головой:

– Мы рады приветствовать вас в нашей Чёртовне!

И тутовник же, с размаха, нанес ему удар в солнечное сплетение. Горелик ухнул, согнулся все равно, хватая ртом воздух. Паяц добродушно расхохотался, похлопывая новоприбывшего объединение плечу:

– Милости просим в наши края! Мамочка, принимай ремонт.

Он пнул Горелика коленом под зад.

– Ну, шо твоя милость склонился перед этим мудаком, как архиерей перед безупречный иконой? – басовито загудела мамочка. – Возьми, и дай ему за роже! Кто победит – поощрительный приз! Бутылка гамулы!

Горелик выпрямился, с трудом переводя смысл. Пузатый бес хитро щурился, осматривая его с головы впредь до пят:

– А лапсердачок-то у него, вроде бы, ничего, а! Ужели-к, сымай, я примеряю.

– Чего?

– Сымай прикид, зелень салатная, тебе слышно. Ну, живо!

Горелик снял пиджак, протянул его коротышке. В (настоящий бывший цирик стоял перед местным шутом в грязной майке, преданно ожидая своей участи. Коротышка примерил пиджак.

– Великоват трошки,– проворчал он. – Ну, да ладно уж, так и оказываться… Сойдет…

– Ну, шо, милок, давай знакомиться? – сказала разбаба в цветастом платье. – Меня кличут Клеопатра. Я – ваша мамка, гений чистой красоты здешних мест. А это – моя свита: пан Белиберда (быть этих словах пузатый отвесил Горелику шутовской поклон) и наша несравненная, блистательная Беля. 

Блистательная Белла, с косой ухмылкой на рябом лице, сделала Горелику книксен. Белиберда подкрался к ней сзади и шаловливо ущипнулее за шумовка. Белла взвизгнула, двинула пятерней в ухо проказника и осыпала его матерной бранью беда сложной конструкции.

– Мамочка! Она меня забижает,– захныкал Чепуха, утирая кулачками глаза. – Поставь ее в угол, мамочка, симпатия противная и злая!

– Цыц, губошлепы хреновы! Ну, а тебя-в таком случае как звать-величать, голубь ты наш сизокрылый?

– Горелик.

– А физиономия-то шакалья,– заметила Белла.

– Зато у тебя задница – что стиральная доска,– парировал Белиберда. – Чуть пальцы об твою жопу мало-: неграмотный сломал.

– Ша, придурки! Дайте мне с этим хлопчиськом культурненько пообчаться.

– О чем будем вести речь? – деловито вскинулся Фавн Белиберда. – О поэзии? Живописи? Архитектуре каменного века? 

Дьявол с дурашливой озабоченностью нахмурил брови. Затем приподнял локоть, на правах курица крыло, сунул ладонь под подмышку и, резко хлюпнув предплечьем, издал маловразумительный звук

– Фу! Воняет! Воняет! – брезгливо зажимая пальцами трюфель и помахивая перед ним другой рукой, воскликнул пан Бред. – Опять эта Белка нам всю атмосферу культурного общения испортила!

Возлюбленный захихикал, очень довольный своей гадкой выходкой.

– Уймись, негодяйка,– сказала Белла.

– Ай-яй! Какие вульгарные выражения! – продолжал ломать петрушку Белиберда. – И когда ты уже обогатишь свой словарный залежь?

– Не обращай внимания на этих охломонов, сынку,– сказала Слава отца. – Они бесы безвредные, миролюбивые… Но с юмором. А станешь обвинять – утопим в болоте. Усек?

Горелик кивнул в знак согласия.

– Только только имей в виду, что юмор у нас здесь куда тонкий и деликатный,– влез с разъяснениями Белиберда. – Да вот, посуди лично: топили мы не так давно в болоте одного салабона, по всей видимости тебя – и все так смеялись! Аж животики надорвали!

Возлюбленный запрокинув голову и радостно захрюкал…

– Ну, шо загрустил, горлица ты мой сизокрылый? – загудела Клеопатра. – Держись мамки – и аминь будет нормалёк! Хочешь, дам сиську пососать?

Она прижала руку к прыщики.

– Во, блин! А куда ж она подевалась? Забыла дома получай рояле!

– Это Белка ее сперла,– наябедничал Белиберда. – Своих-в таком случае, ни жопы, ни сисек нет. Вот она для твою и позарилась!

– Ну, ты меня уже достал, балясник гороховый! – огрызнулась Белла. – Смени репертуар, придурок!

– А подарки привез? – спросила Клёпа. – Давай их скорее сюда! Шо? Неужели не привез? Смотри это да! Как же это ты приперся к нам кроме подарков, голубок ты наш сизопузый? А хоть чекушеку-в таком случае прихватил?

Бесы выжидательно посмотрели на вновь прибывшего.

– Начинай и дела! – сокрушенно покачала головой Клеопатра. – Даже и чекушки отнюдь не привез в презент! Вот она, нонешняя молодежь! Никакого уважения к старшим!

– Несомненно! – сказал Белиберда. – Совсем распустился молодняк. Придется всерьез начать воспитанием этого козладона.

– А вот мамка тебе и подарки, и бутылочку приготовила,– сказала Слава отца и полезла рукой за бюстгальтер. Она вытянула оттуда подарки – бибрих галстук и дурацкий колпак. Клеопатра повязала Горелику галстук получи шею, напялила на голову колпак. Она сложила грабки на груди, любуясь новоприбывшим.

– Во! Теперь ты будешь в качестве кого пионэр!

Белла не удержалась от комментария:

– Ну и личность! И где ж это тебя так прикоптили?

– Ладно, детки,– сказала Слава отца. – Не задавайте вьюноше дурных вопросов. Это же неловко. Давайте лучше спрыснем приезд нового члена нашего дружного коллектива!

– Сие всенепременно! – потирая руки, вскричал Белиберда. – Без этого наверное нельзя! А то удачи не будет.

Мамка открыла сумка и достала оттуда бутылку, заткнутую пробкой. Она вытянула пробку зубами, сплюнула бери землю, отпила из бутылки несколько глотков и протянула ее Горелику.

– В эту пору ты.

Горелик взял бутылку и поднес ее ко рту. В рубильник ему шибанул смрадный дух. Его рожа брезгливо перекосилась.

– Ну-кася, пей, пей, интеллигент сраный! – прикрикнула Клеопатра. – Или твоя милость нас не уважаешь?

В эту минуту Железный Змий вздрогнул, лязгнул суставами и тронулся с места. Последнее, ась? увидела старая ведьма в окно: ее бывший цирик в дурацком колпаке, с красным галстуком держи груди, пьет какую-то дрянь из бутылки, в окружении шутовских фигур.

 

Ду пятая

Чёртовня


Ну, шо ты там ползешь, ровно муха по липучке? А ну, ускорил шаг! – с этими словами Клёпа нанесла удар ногой по пухлому заду Белиберды.

– Ай, обидный! – вскрикнул Белиберда, отлетая от мамкиной ноги, словно футбольный пенка, и хватаясь руками за ушибленное место.

– Цыц! Глаз для жопу натяну!

Они шагали гуськом по узкой тропе. Впереди – Пустяки, за ним Клеопатра, потом Горелик. Замыкала шествие Бэла. Вокруг простиралась унылая безлюдная местность. Чахлые кустики перемежались с корявыми деревцами, перед ногами чавкала грязь. Дул сырой ветерок, пробирающий прежде костей; луна то скрывалась, то вновь выглядывала с-за туч; с потемневших небес сыпала «моква» – противная колючая покров. Воздух был пропитан гнилостными испарениями болот; повсюду вспыхивали загадочные красные точки.

– Неважный (=маловажный) вешать нос, Гардемарины! – бойко командовала Клеопатра. – Ать-двое! Ать-два! Правое плечо – налево! Хвост – подтянулся! Завиральные идеи – шире шаг!

Через километр или два, перед ними возникла речушка с черной, в качестве кого смола, водой.

– А ну-ка, приготовили паром! – распорядилась Слава отца.

Белиберда и Белла двинулись к берегу, и стали спускать на воду лодочка. Мамка рявкнула на вновь прибывшего:

– А ты шо стоишь, что хрен в огороде? Ну-ка, помогать! Живо!

Горелик присоединился к бесам. Они переправились нате другой берег.

На той стороне рос редкий тальник, стояли две хижины, вросшие в землю. Двери одной с них были распахнуты настежь, в окнах горел мутный лимонный свет. За окнами мелькали какие-то тени, кликушески голосила баба.

– Убью, сука! – орал мужской пьяный фистула. – Убью, гадюру кривожопую!

Тень метнулась к двери. Голая женушка, с плоской как фанера фигурой, пулей выскочила на в сторону, за ней, с топором в руке, гнался хромоногий лысый мужичок, в длинных, по колено трусах.

– Ах ты, гнида косолапая! Ахти ты, шваль подзаборная, потаскуха ты долбанная! – орал спирт. – Ты ж мне всю жизнь испоганила! Всю кровь с меня высосала! Молодость загубила! Ну, все, кикимора, готовься! Пришел твой часы!

Баба, стремглав перебежав дорогу, кинулась в кусты. Мужик, хоть головой об стену бейся дыша, ринулся за нею.

– Вступаем в очаг цивилизации! – молодцевато объявила Клеопатра. – Ну-ка, грянули строевую песню! Байда – запевай!

Белиберда затянул:

 

А на фига, а на инжир,

Заехал к черту на рога,

В край далекий и голимый

Голуба ты наш родимый?

 

– Белуха! Не слышу твоего бравого голоса!

Бэла подхватила:

 

Ну, да это не беда!

Свой лихой Белиберда,

С Клеопатрою своей

Стоят тысячи чертей!

 

– Поторапливайтесь! И побольше энтузиазму в голосе!

Бесы запели слаженными голосами:

 

Станешь с нами твоя милость дружить –

И не будешь ты тужить!

Средь болотных мшистых кочек,

Давно едрени-фени точек!

 

В дымных норах загуляем,

Глюков дьявольских поймаем!

А держи утро похмелимся,

И по новой забуримся!

 

– Так! А рань взяли фа-диез-бимоль! Опаньки!

 

А на хрена, а бери хрена,

Ты напился допьяна?

К ведьме старой приставал,

Юбку сглупа задирал?

 

На болоте под луной

Плясал с черною козой,

А позже к ней приставал,

Ах, какой же ты нахал!

 

– Меньше ногу, тверже шаг! Носочек, носочек тянуть! Белиберда, подобрал мамона! Вступаем в райцентр! Ну-ка, заделали концовочку!

 

Ахти, не ругай меня, мамуся!

Завтра снова я нажруся!

По-под оранжевой луной,

Загуляю я с козой!

 

– Ать, два! Ать, двуха!

Перед бравыми чертяками открылась центральная площадь поселка, большую отрезок которой занимала лужа. С правой руки возвышались мрачные развалины здания в два этажа, с наполовину снесенной крышей. Из-ради закопченной печной трубы, торчавшей прямо из наката, выглянула Параселена, осветила силуэты двух борцов, стоявших по щиколотку в вонючей жиже. Тот и другой были смертельно пьяны и лишь чудом удерживались на ногах. Они флегматично толкали друг друга руками. По краям лужи стояли болельщики.

– Физкульт-мое почтение! – воскликнула Клеопатра, вскидывая над головой руку.

– Здоровенькі були,– откликнулся какой-никакой-то бес с багровым прыщеватым лицом. – Шо, новобранца ведешь?

– Да что вы?.

– И к кому же?

– К Глисте.

– Ну, ну,– загадочно вымолвил прыщеватый.

– А сие – наш Дворец Культуры,– пояснила Горелику мамка, указывая держи руины. – Тут, на свежем воздухе, проводятся спортивные состязания по части классической борьбе.

В руинах Дворца Культуры, за темными провалами окон, двигались какие-в таком случае огоньки. Тренькнула балалайка, послышись пьяные голоса.

– Молодежь кучкуется,– сказала Клёпа. – Повышает свой культурно-идеологический уровень.

Она крикнула борцам:

– Ну-кася, и шо вы там топчетесь, бляха-муха? Толян, активней шевели маслами! Пиль его за шею и проводи бросок через бедро!

Прыщеватый дал наставленье другому борцу:

– Колян! А ты тоже не будь дураком – ныряй ему около руку! А потом цапай за жопу и кидай через себя!

Толян расставил грабли клещами. Грузно ступая по луже, он двинулся сверху соперника. Колян начал медленно, очень медленно приседать, раскинув цыпки для равновесия. Но не удержался и плюхнулся на спину. Обрезки в рваных кедах взмыли вверх. Раздался взрыв хохота. Слава отца прокомментировала:

– Хотел сесть на горшок – да промахнулся.

Толян, взамен головы, поймал пустоту, и повалился на Коляна. Борцы барахтались в грязи, словно свиньи, пытаясь встать на ноги. Зрители свистели и улюлюкали.

– Ничейка! – крикнул прыщеватый арбитр.

– А ни фига! – заспорила Клеопатра. – Толян одержал чистую победу! Дьявол уложил Коляна на обе лопатки! Черный пояс его!

Изо грязного провала окна раздалась многоэтажная матерная брань. Послышался злословие битого стекла, снова тренькнула балалайка. Клеопатра крикнула:

– Разве, шо? Кто еще желает сразиться с чемпионом? Нет с походом смельчаков? Тогда на арену выходит гроза всех бойцов долины Зла – не(пре)оборимый воин Горелый! Делайте ставки, господа! 

– Ну вона, настал твой звездный час! – гнусно ухмыльнулся Белиберда, толкая новобранца локтем в стегно. – Заделай его, Горелый!

– Да, потешь мамку, сынок,– сказала Слава отца. – Покажи этому уроду, какой ты есть добрый смельчак Алёша Попович! Одержишь победу – и поведу тебя к сладким девочкам с мохнатыми хвостами. А вышел…

Белиберда гадко улыбнулся:

Утопим в болоте.

Продолжение на сайте "Доля ПИСАТЕЛЕЙ"

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть третья, гл. 4-5

  • 13.01.2018 21:54

konfetkin

Номер ТРЕТЬЯ

Глава четвертая

Горелик

Железный Змий уползал получи и распишись северо-запад, и длинное брюхо чудища, плавно покачиваясь нате гремящих колесах, волочилось средь полей и лесов. Подобно гигантскому питону, Змий взбирался получи и распишись косогоры, сползал в низины, извивался меж древних курганов и озер. Точно по ночам глаза его вспыхивали белым светом, и длинные лучи выхватывали с мрака блестящие, словно надраенные ваксой полозья, ссужающиеся в отдалении. Луна безмолвно скользила за этим грохочущим фантомом. Возлюбленная появлялась то с левого, то с правого бока от его железного тела, заглядывала в длинные лавка окошек и обливала его внутренности мертвенно-серебристым светом. Бери деревянных полках, как мумии в гробах, покоились пассажиры. Служители сего Дива подремывали в своих клетушках у жарко натопленных печурок. В городах смешанного таблица стальное чудище делало остановки, поглощая в свое чрево аминь новых и новых пассажиров. Чем дальше уползал Змий – тем не столь встречалось на его пути населенных пунктов, и тем больше дикой и унылой становилась местность. На тридцать девятый октиди своего пути Змий приполз к огромной лысой горе. Дьявол издал пронзительный гудок, и стал втягиваться в черную нору. Целые день Змий находился в каменной утробе и, наконец, на исходе сорокового дня его воротила появилась в стране мрака и лжи.

Всходила полная луна, освещая жутким оранжевым светом черные вини скал. Змий издал сиплый, протяжный гудок, и с его пассажирами начали разыгрываться удивительные метаморфозы.

Лежащие на полках мумии зашевелились и стали подниматься со своих лож. Они превращались в пауков, шакалов, злюка и каких-то доселе не виданных уродцев. Были шелковичное) дерево дивные существа без крыльев, напоминающие черепах с перламутровыми панцирями, возносящихся к потолкам и бьющихся о них в тщетных попытках высказывать(ся) наружу. Иные становились уродливыми карликами, другие – мужиками со свирепыми волчьими мордами; многие пробуждались в виде щеголей, прожигателей жизни в облезлых засаленных фраках; нате месте их голов были свиные рыла. Компанию сим дамским угодникам составляли жеманные похотливые старухи, выставляющие держи всеобщее обозрение свои мерзкие «прелести». За столики торопко усаживались наглые рогатые черти с крючковатыми хвостиками. Невесть из каких мест, в руках у них возникала водка, искусно припрятанная их родственниками в каких-так потаенных местах. Чертяки шумно чокались стаканами, пили, орали, дымили вонючими сигаретами и смертельно резались в карты, наполняя брюхо гремучего монстра смрадом и сквернословием. В клубах сизого дыма реяли белесые существа, как стертый медный пятак на ленточных глистов; по полу перекатывались твари, смахивающие нате каракатиц; все это шумело, лаяло, рычало и кусалось. В иных клетушках ранее вспыхивали и ссоры, перерастающие в кровавые драки. На поднятый помехи являлись грозные служители Железного Змия – в черных цилиндрах, кумачовых шароварах, заправленных в хромовые опорки, и в барашковых безрукавках. Головы сих жрецов тьмы походили в обугленные головешки, а узкие щелочки глаз блестели жутким желтоватым светом. В руках Черноголовые демоны держали символы своей высшие круги – кривые железные посохи с тяжелыми набалдашниками. Служители жестоко избивали скандалистов, водворяя строй. 

И луна лила свои колдовские лучи на угрюмые вершины скал, черные валуны, обломки гранита, промеж которых полз зловещий Змий. Горные пейзажи сменили кремнистые пустыни с красным песком, после ними потянулись чахлые перелески; меж деревьев блеснули мелкие речушки с мертвой вплавь, тут и там дремали заводи и озера, а дальше… дальше еще простирались мшистые болотца – дикий и суровый край!

В соответствии с пути следования, «Питон» делал небольшие остановки, и черноголовые жрецы, войдя в какую-либо с клетушек, направляли жезл на нужного им пассажира и объявляли: «На парад-алле!» 

Никто из находившихся в этом скрипучем ковчеге отнюдь не знал, куда он едет и зачем. Судьба темна… Э! Наливай!

Бренчат гитары, гремят похабные песенки. По (по грибы) окнами проплывают бескрайние просторы нового мира. Под оранжевой луной в таком случае тут, то там вспыхивают какие-то красные огоньки.

Что-что это? Непонятные атмосферные явления? Или же сполохи ночных костров?

Середь нечисти, кишевший в брюхе Железного Змия подобно гигантским болезнетворным бациллам, ехала и хозяйка Кривогорбатова, принявшая облик отвратительной старухи с волчьей головой. Возлюбленная сидела у окна, угрюмо привалившись к стене. Огромная, в три объема диск Луны, струила жутковатый свет на болотистую низину с чашами черной воды, поросшими высокой травой; из-за окнами проплывали силуэты низкорослых деревьев; вот Змий прополз после мосту через сонную речушку, за ее излучиной открылся широконек рукав, посеребренный лучами холодного ночного светила. Снова потянулась топкая котловина; «Питон» замедлил ход, и на покосившемся указателе старая ламия прочла название станции: «Чёртовня». Змий вздрогнул, громыхнув своими железными суставами, и промер. На тропе, против окошка Кривогорбатовой, маячили какие-ведь нелепые фигуры, словно отразившиеся в кривых зеркалах. На тонких, искривленных ножках, в бежевых колготках, стоял гермафродит огромного роста, с блистательно размалеванными губами и нарумяненными щеками, обряженный в цветастое бабское (весенняя) тройка. У него была несуразная, бутафорских размеров грудь, а на голове красовалась высокая митра, увитая желтыми болотными цветами. Ушки этой «матроны» оттягивали клипсы величиной с чайное блюдечко. В руке симпатия держала ридикюль из зеленой лягушачьей кожи. Второе редкость, с плоской скособоченной фигурой, скорее походило на мужика, зато хорошо на самом деле являло женщину. Сие чудо эмансипации – в куцых клетчатых штанах, истрепанном смокинге, с на лицо рябым и костлявым, косившем к тому же на один зенки и украшенном заплывшим синяком – имело вид холодный и чванливый. Незаинтересованный член компании, по-видимому, был отражен от зеркала смеха, которое приплюснуло его и раздуло. Был симпатия в коротких, с широкими лямками, детских штанишках, доходивших ему накануне груди и скрывавших под собой большой круглый живот. Рыльник он имел пухлое, проказливое; уши – оттопыренные, а руки – короткие, ровно у младенца.

Что же понадобилось этой шутовской троице для глухом, затерянном в диких краях полустанке среди ночи? Встречала ли возлюбленная кого-либо из пассажиров Железного Змия? Или а просто заявилась сюда скуки ради, дабы поглазеть получи гремящее чудо-юдо? 

Вдруг ряженный в бабский черед фигляр пронзительно свистнул, заложив пальцы в рот и замахал кому-ведь рукой:

– Сюда! Вали сюда, милок! Мы туточки!

Старуха ведьма прижалась волчьей мордой к стеклу, пытаясь рассмотреть, кого окликнула кобыла. Милок двигался по тропе, в мертвящих лучах лунного света, трусливой шакальей поступью. Кривогорбатова присмотрелась к его хлипкой фигуре… Дантов) и дьявол! Да это же Горелик!

Бывший цирик подошел к странной компашке. Пузастый шут, подобно конферансье в манеже цирка, дурашливо вскинул руку надо головой:

– Мы рады приветствовать вас в нашей Чёртовне!

И на) этом месте же, с размаха, нанес ему удар в солнечное сплетение. Горелик ухнул, согнулся наполы, хватая ртом воздух. Паяц добродушно расхохотался, похлопывая новоприбывшего до плечу:

– Милости просим в наши края! Мамочка, принимай ремонт.

Он пнул Горелика коленом под зад.

– Ну, шо твоя милость склонился перед этим мудаком, как архиерей перед ангел кротости иконой? – басовито загудела мамочка. – Возьми, и дай ему в соответствии с роже! Кто победит – поощрительный приз! Бутылка гамулы!

Горелик выпрямился, с трудом переводя благовоние. Пузатый бес хитро щурился, осматривая его с головы поперед пят:

– А лапсердачок-то у него, вроде бы, ничего, а! Ну-кася-к, сымай, я примеряю.

– Чего?

– Сымай прикид, зелень салатная, тебе ходят слухи. Ну, живо!

Горелик снял пиджак, протянул его коротышке. В настоящее время бывший цирик стоял перед местным шутом в грязной майке, как овца на закланье ожидая своей участи. Коротышка примерил пиджак.

– Великоват слегка,– проворчал он. – Ну, да ладно уж, так и состоять… Сойдет…

– Ну, шо, милок, давай знакомиться? – сказала трус в цветастом платье. – Меня кличут Клеопатра. Я – ваша мамка, правительница здешних мест. А это – моя свита: пан Белиберда (близ этих словах пузатый отвесил Горелику шутовской поклон) и наша несравненная, блистательная Красавица. 

Блистательная Белла, с косой ухмылкой на рябом лице, сделала Горелику книксен. Белиберда подкрался к ней сзади и шаловливо ущипнулее за срака. Белла взвизгнула, двинула пятерней в ухо проказника и осыпала его матерной бранью куда сложной конструкции.

– Мамочка! Она меня забижает,– захныкал Ерунда, утирая кулачками глаза. – Поставь ее в угол, мамочка, симпатия противная и злая!

– Цыц, губошлепы хреновы! Ну, а тебя-так как звать-величать, голубь ты наш сизокрылый?

– Горелик.

– А личность-то шакалья,– заметила Белла.

– Зато у тебя задница – по образу стиральная доска,– парировал Белиберда. – Чуть пальцы об твою жопу безвыгодный сломал.

– Ша, придурки! Дайте мне с этим хлопчиськом воспитанно пообчаться.

– О чем будем вести речь? – деловито вскинулся Фавн Белиберда. – О поэзии? Живописи? Архитектуре каменного века? 

Некто с дурашливой озабоченностью нахмурил брови. Затем приподнял локоть, точь в точь курица крыло, сунул ладонь под подмышку и, резко хлюпнув предплечьем, издал неясный звук

– Фу! Воняет! Воняет! – брезгливо зажимая пальцами носок и помахивая перед ним другой рукой, воскликнул пан Околесина. – Опять эта Белка нам всю атмосферу культурного общения испортила!

Дьявол захихикал, очень довольный своей гадкой выходкой.

– Уймись, мерзавец,– сказала Белла.

– Ай-яй! Какие вульгарные выражения! – продолжал выламываться Белиберда. – И когда ты уже обогатишь свой словарный заряд?

– Не обращай внимания на этих охломонов, сынку,– сказала Слава отца. – Они бесы безвредные, миролюбивые… Но с юмором. А станешь высказываться – утопим в болоте. Усек?

Горелик кивнул в знак согласия.

– Хотя только имей в виду, что юмор у нас здесь аспидски тонкий и деликатный,– влез с разъяснениями Белиберда. – Да вот, посуди без спросу: топили мы не так давно в болоте одного салабона, по всей видимости тебя – и все так смеялись! Аж животики надорвали!

Некто запрокинув голову и радостно захрюкал…

– Ну, шо загрустил, турман ты мой сизокрылый? – загудела Клеопатра. – Держись мамки – и конец будет нормалёк! Хочешь, дам сиську пососать?

Она прижала руку к прыщики.

– Во, блин! А куда ж она подевалась? Забыла дома получай рояле!

– Это Белка ее сперла,– наябедничал Белиберда. – Своих-ведь, ни жопы, ни сисек нет. Вот она бери твою и позарилась!

– Ну, ты меня уже достал, буффон гороховый! – огрызнулась Белла. – Смени репертуар, придурок!

– А подарки привез? – спросила Слава отца. – Давай их скорее сюда! Шо? Неужели не привез? Видишь это да! Как же это ты приперся к нам сверх подарков, голубок ты наш сизопузый? А хоть чекушеку-в таком случае прихватил?

Бесы выжидательно посмотрели на вновь прибывшего.

– Ну-ка и дела! – сокрушенно покачала головой Клеопатра. – Даже и чекушки безлюдный (=малолюдный) привез в презент! Вот она, нонешняя молодежь! Никакого уважения к старшим!

– Йес! – сказал Белиберда. – Совсем распустился молодняк. Придется всерьез предпринимать воспитанием этого козладона.

– А вот мамка тебе и подарки, и бутылочку приготовила,– сказала Клёпа и полезла рукой за бюстгальтер. Она вытянула оттуда подарки – рдяный галстук и дурацкий колпак. Клеопатра повязала Горелику галстук возьми шею, напялила на голову колпак. Она сложила пакши на груди, любуясь новоприбывшим.

– Во! Теперь ты будешь чисто пионэр!

Белла не удержалась от комментария:

– Ну и квазимодо! И где ж это тебя так прикоптили?

– Ладно, детки,– сказала Слава отца. – Не задавайте вьюноше дурных вопросов. Это же нескромно. Давайте лучше спрыснем приезд нового члена нашего дружного коллектива!

– Сие всенепременно! – потирая руки, вскричал Белиберда. – Без этого ни за что на свете нельзя! А то удачи не будет.

Мамка открыла сумка и достала оттуда бутылку, заткнутую пробкой. Она вытянула пробку зубами, сплюнула получи и распишись землю, отпила из бутылки несколько глотков и протянула ее Горелику.

– Об эту пору ты.

Горелик взял бутылку и поднес ее ко рту. В нюхалка ему шибанул смрадный дух. Его рожа брезгливо перекосилась.

– Выкладывай, пей, пей, интеллигент сраный! – прикрикнула Клеопатра. – Или твоя милость нас не уважаешь?

В эту минуту Железный Змий вздрогнул, лязгнул суставами и тронулся с места. Последнее, подобно как увидела старая ведьма в окно: ее бывший цирик в дурацком колпаке, с красным галстуком сверху груди, пьет какую-то дрянь из бутылки, в окружении шутовских фигур.

 

Правитель пятая

Чёртовня


Ну, шо ты там ползешь, ни дать ни взять муха по липучке? А ну, ускорил шаг! – с этими словами Клёпа нанесла удар ногой по пухлому заду Белиберды.

– Ай, свет не мил! – вскрикнул Белиберда, отлетая от мамкиной ноги, словно футбольный мячик, и хватаясь руками за ушибленное место.

– Цыц! Глаз получи и распишись жопу натяну!

Они шагали гуськом по узкой тропе. Впереди – Околесина, за ним Клеопатра, потом Горелик. Замыкала шествие Красавица. Вокруг простиралась унылая безлюдная местность. Чахлые кустики перемежались с корявыми деревцами, почти ногами чавкала грязь. Дул сырой ветерок, пробирающий впредь до костей; луна то скрывалась, то вновь выглядывала изо-за туч; с потемневших небес сыпала «моква» – противная колючая покров. Воздух был пропитан гнилостными испарениями болот; повсюду вспыхивали загадочные красные точки.

– Мало-: неграмотный вешать нос, Гардемарины! – бойко командовала Клеопатра. – Ать-неуд! Ать-два! Правое плечо – налево! Хвост – подтянулся! Белибердень – шире шаг!

Через километр или два, перед ними возникла речушка с черной, точь в точь смола, водой.

– А ну-ка, приготовили паром! – распорядилась Клёпа.

Белиберда и Белла двинулись к берегу, и стали спускать на воду пирога. Мамка рявкнула на вновь прибывшего:

– А ты шо стоишь, наравне хрен в огороде? Ну-ка, помогать! Живо!

Горелик присоединился к бесам. Они переправились бери другой берег.

На той стороне рос редкий тальник, стояли две хижины, вросшие в землю. Двери одной с них были распахнуты настежь, в окнах горел мутный азиатский свет. За окнами мелькали какие-то тени, кликушески голосила баба.

– Убью, сука! – орал мужской пьяный крик. – Убью, гадюру кривожопую!

Тень метнулась к двери. Голая бабёшка, с плоской как фанера фигурой, пулей выскочила на в сторону, за ней, с топором в руке, гнался хромоногий лысый мужлан, в длинных, по колено трусах.

– Ах ты, гнида косолапая! Ахти ты, шваль подзаборная, потаскуха ты долбанная! – орал дьявол. – Ты ж мне всю жизнь испоганила! Всю кровь изо меня высосала! Молодость загубила! Ну, все, кикимора, готовься! Пришел твой момент!

Баба, стремглав перебежав дорогу, кинулась в кусты. Мужик, горестно дыша, ринулся за нею.

– Вступаем в очаг цивилизации! – мажорно объявила Клеопатра. – Ну-ка, грянули строевую песню! Чепуха – запевай!

Белиберда затянул:

 

А на фига, а на смоковница,

Заехал к черту на рога,

В край далекий и голимый

Голубочек ты наш родимый?

 

– Белуха! Не слышу твоего бравого голоса!

Белка подхватила:

 

Ну, да это не беда!

Выше- лихой Белиберда,

С Клеопатрою своей

Стоят тысячи чертей!

 

– Скорее! И побольше энтузиазму в голосе!

Бесы запели слаженными голосами:

 

Станешь с нами твоя милость дружить –

И не будешь ты тужить!

Средь болотных мшистых кочек,

Вплоть до едрени-фени точек!

 

В дымных норах загуляем,

Глюков дьявольских поймаем!

А получи утро похмелимся,

И по новой забуримся!

 

– Так! А нонче взяли фа-диез-бимоль! Опаньки!

 

А на хрена, а бери хрена,

Ты напился допьяна?

К ведьме старой приставал,

Юбку от большого ума задирал?

 

На болоте под луной

Плясал с черною козой,

А попозже к ней приставал,

Ах, какой же ты нахал!

 

– Сверх ногу, тверже шаг! Носочек, носочек тянуть! Белиберда, подобрал брюшко! Вступаем в райцентр! Ну-ка, заделали концовочку!

 

Ахти, не ругай меня, мамуся!

Завтра снова я нажруся!

Подина оранжевой луной,

Загуляю я с козой!

 

– Ать, два! Ать, двушничек!

Перед бравыми чертяками открылась центральная площадь поселка, большую доза которой занимала лужа. С правой руки возвышались мрачные развалины здания в два этажа, с наполовину снесенной крышей. Из-вслед закопченной печной трубы, торчавшей прямо из наката, выглянула звездный пастух, осветила силуэты двух борцов, стоявших по щиколотку в вонючей жиже. Обана были смертельно пьяны и лишь чудом удерживались на ногах. Они апатично толкали друг друга руками. По краям лужи стояли болельщики.

– Физкульт-наше вам с кисточкой! – воскликнула Клеопатра, вскидывая над головой руку.

– Здоровенькі були,– откликнулся каковой-то бес с багровым прыщеватым лицом. – Шо, новобранца ведешь?

– Ой ли?.

– И к кому же?

– К Глисте.

– Ну, ну,– загадочно вымолвил прыщеватый.

– А сие – наш Дворец Культуры,– пояснила Горелику мамка, указывая нате руины. – Тут, на свежем воздухе, проводятся спортивные состязания по мнению классической борьбе.

В руинах Дворца Культуры, за темными провалами окон, двигались какие-в таком случае огоньки. Тренькнула балалайка, послышись пьяные голоса.

– Молодежь кучкуется,– сказала Клёпа. – Повышает свой культурно-идеологический уровень.

Она крикнула борцам:

– Ну-кась, и шо вы там топчетесь, бляха-муха? Толян, активней шевели маслами! Держите его за шею и проводи бросок через бедро!

Прыщеватый дал указание другому борцу:

– Колян! А ты тоже не будь дураком – ныряй ему перед руку! А потом цапай за жопу и кидай через себя!

Толян расставил щипанцы клещами. Грузно ступая по луже, он двинулся нате соперника. Колян начал медленно, очень медленно приседать, раскинув обрезки для равновесия. Но не удержался и плюхнулся на спину. Ласты в рваных кедах взмыли вверх. Раздался взрыв хохота. Слава отца прокомментировала:

– Хотел сесть на горшок – да промахнулся.

Толян, за головы, поймал пустоту, и повалился на Коляна. Борцы барахтались в грязи, наравне свиньи, пытаясь встать на ноги. Зрители свистели и улюлюкали.

– Ничье! – крикнул прыщеватый арбитр.

– А ни фига! – заспорила Клеопатра. – Толян одержал чистую победу! Возлюбленный уложил Коляна на обе лопатки! Черный пояс его!

С грязного провала окна раздалась многоэтажная матерная брань. Послышался кривотолки битого стекла, снова тренькнула балалайка. Клеопатра крикнула:

– Ужели, шо? Кто еще желает сразиться с чемпионом? Нет похлеще смельчаков? Тогда на арену выходит гроза всех бойцов долины Зла – неотвратимый воин Горелый! Делайте ставки, господа! 

– Ну вона, настал твой звездный час! – гнусно ухмыльнулся Белиберда, толкая новобранца локтем в стегно. – Заделай его, Горелый!

– Да, потешь мамку, сынок,– сказала Слава отца. – Покажи этому уроду, какой ты есть добрый гвоздь Алёша Попович! Одержишь победу – и поведу тебя к сладким девочкам с мохнатыми хвостами. А недостает…

Белиберда гадко улыбнулся:

Утопим в болоте.

Продолжение на сайте "Вселенная ПИСАТЕЛЕЙ"

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть третья, гл. 3

  • 09.01.2018 15:32

konfetkin

Кусок ТРЕТЬЯ

Глава третья

Ловушка

Долина Видений осталась по-за – он вступил в царство мрака и лжи.

Первое время симпатия шагал по голой каменистой местности, и круглая оранжевая серп луны, словно небесный апельсин, висела над его головой. Только потом на пути стали встречаться деревья. Они становились повально гуще, все выше, и он шел между ними соответственно едва приметной тропе. Из-за деревьев – то туточки, то там – начали выглядывать волки. Серые хищники неважный (=маловажный) решались напасть на Конфеткина и лишь внимательно наблюдали после ним.

Они чувствовали исходящую от него силу. Только держались нагло, самоуверенно. Да и чего им было здесь опасаться? Ведь это – их лес! И всё, что жило идышало в этом дремучем лесу, подчинялось их, волчьим, законам.

Паладин положил свою суровую длань на рукоять меча, демонстрируя волчьей стае согласие вступить с нею в бой. Ведь если дать им прочесть между строк слабину…

Нет, звери не нападали... Одни крались ради ним по пятам, другие скрывались в лесной чащобе, и симпатия видел, как мелькают их черные тени за стволами деревьев.

Путем какое-то время лес опять начал редеть, вдругорядь пошла топкая низина, и воздух насытился болотными испарениями. Впереди, в лучах полной луны, блеснуло озерцо. Возьми тропе, у мшистого берега, лежал валун, и на нем сидела колено в черном одеянии. В руках она держала какой-то наука, похожий на кувшин. Увидев Конфеткина, незнакомец воскликнул с насмешливой фамильярностью:

– А! Явился! Напоследок-то…

Его голос – густой, тягучий, с глубоко упрятанной смешинкой – показался звездному страннику нежели-то знакомым. Он присмотрелся к неизвестному. Батюшки-светы! Да? это… Но в этот миг фигура в черном поднесла перстневой) к губам, давая знак хранить молчание.

Но кто но мог их тут услышать? Рыцарь с недоумением огляделся. Ради его спиной и с боков, в виде серой злобной подковы, стояли волки, отрезая пути к отступлению… При всем том больше никого поблизости не было. Конфеткин сдвинул плечами и устремил вопрошающий взгляд на человека в черном, удерживая ладонь на рукояти меча. Оный небрежно махнул серым хищникам рукой в тонкой кожаной перчатке:

– Идет, братцы, вы можете быть свободны. Мне нужно побалагурить с этим парнем с глазу на глаз. 

Волки начали рассасываться, словно большие послушные собаки. Когда они ушли, единица на камне спросил:

– Узнал?

Уста светлого рыцаря дрогнули в легкой улыбке:

– Адъютант госпожи Кривогорбатовой, никак не так ли?

– Узнал, значит… – ухмыльнулся черный офицер (зане это был он).

Взоры Воина Света и летучего змия скрестились, можно представить рапиры. При этом ни тот, ни другой, безлюдный (=малолюдный) заметил, как одна из волчиц отбилась от стаи и, под шумок, воротилась назад. Она на брюхе прокралась к пню с толстыми кривыми корнями, яко стоял неподалеку от черного камня, затаилась за ним, и, навострив ухо, стала подслушивать их разговор.

Чистый, непоколебимый взор светлого воина смутил слугу тьмы. Спирт отвел глаза от пришельца и, желая скрыть свое катастрофа в этом безмолвном поединке взглядов, насмешливо воскликнул:

– Прекрасная воробьиная ночь, не так ли? – его рука взметнулась к небу. – А серп-то, луна какая, а! Ночь великих свершений!

Конфеткин пропустил мимо ушей нынешний непонятный намек.

– Ну-с, господин рыцарь… Как добрались? Отнюдь не слишком ли тревожила нежить в долине видений-с?

– Нет, сносно. Все обошлось, слава Богу,– с отменной вежливостью ответствовал ему кабальеро.

– Ну, да! Ну, да! Ему! Конечно же! Все слава ему, нашему дражайшему Богу, кому же кроме! – вскричал черный офицер, и его губы нервно изломились в саркастической ухмылке. – Опять-таки это он зажег тебе путеводный крест, не просто так ли? Он помог тебе подняться с колен, когда твоя милость был уже пронзен копьем и накрыт колдовской сетью! Так только здесь у тебя этот номер не пройдет! Вследствие того что тут ты – на моей территории! Понятно? И не раздумывая ты стоишь здесь передо мной, цел и невредим, всего-навсего потому, что я так захотел!

Его лицо заколебалось, налилось тяжестью и вроде-то хищно отупело. Конфеткин зевнул, вежливо прикрывая ладошкой помойка и давая тем самым понять своему собеседнику, что его порожняк уже начинает несколько утомлять. Но, как человек вежливый, все же ответил:

– Вот как? Забавно…

– Ха-ха-ха! – засмеялся реющий змей. – Так ты думаешь, я тебе лгу? Да стоило ми только пальцем щелкнуть – и мои барбосы порвали бы тебя сверху куски!

– Так отчего же ты не щелкал своим пальцем? – поинтересовался Конфеткин.

– Маловыгодный веришь? – лицо крылатого змия перекосилось в дрожащей ухмылке. – Согласованно, не верь! Главное – ты тут. И теперь мы можем со спокойной совестью обсудить наши дела. А дела у нас с тобой – ой-ей, немалые!

Конфеткин прищурился:

– Воробьиная ночь великих свершений, а?

– Вот именно,– сказал черный офицер, нацеливая конечность в грудь светлому рыцарю. – Ты попал в саму точку, паря. Сегодня – ночь великих свершений! Потому что я приобретаю себя очень ценного раба!

– И кого же это?

– А ты и без- догадываешься?

– Нет.

– Тебя, дурашка! Кого же еще? Ха-ха! Тебя!

– А,– ехидно протянул светлый воин, и это было непростительной ошибкой с его стороны. Без- стоило вступать в пререкания с драконом и слушать его коварные речи.

Завладев вниманием Конфеткина, сатир начал плести свои сети:

– А разве ты не данник? Не раб своих привычек, общественного мнения, своих идеалов? Иначе, может быть, ты не раб того же закона Всемирного Тяготения? При всем том ты же свободный человек! Возьми, и прыгни с балкона девятого этажа!

– Вот именно тут-то и балконов никаких нет,– сказал Конфеткин, пытаясь отсмеяться и все еще не осознавая в полной мере нависшей надо ним опасности.

– Вот то-то и оно! – торжествующе осклабился законодатель. – Ты боишься расшибиться насмерть! Стало быть, ты неважный (=маловажный) свободен. Но я освобожу тебя и от закона Всемирного Тяготения, и с законов Совести. С моей помощью ты научишься летать и обретешь мощь, о которой первоначально и не помышлял. Запомни, мальчик: абсолютной свободы нет, и неважный (=маловажный) бывает. Мы все – рабы. И не суть важно, кого не более и не менее: дьявола или же Бога. Важно то, что я рабы, и все тут. Точка. Прими же эту истину, т. е. данность. Научись смотреть правде в глаза. И, если не блаженный, выбери себе могучего повелителя, а не какого-то немного погодя слабака, который дал себя распять на кресте.

– В таком случае бишь, тебя?

– А почему бы и нет? Разве я – не немалый колдун? Разве не в моей воле отдать тебя сверху растерзание лютым зверям? Или же превратить в такого гляди малюсенького мышонка? И разве то, что я сейчас стою предварительно тобой здесь, в этой суровой обители демонов, не является свидетельством мои могущества? Посуди сам: никто, никто из жителей смешанного таблица не может попасть сюда иначе, как по зову черного вестника! Сколько) (на брата становится пассажиром железного змия! Но я, с помощью колдовских чар, сумел пройти в этот мир! Поразмысли же об этом, комиссар! Я далеко не кормлю тебя красивыми байками, как ваши актеры в колпаках и рясах, хотя говорю тебе истину. Вспомни мир, из которого твоя милость явился. Разве там царствует справедливость? Ее там на гумне — ни снопа и в помине! Весь мир лежит во зле! Кто сказал? Твой педофил сказал! Он сам признал это. И ничего с этим поделать малограмотный смог. А я говорю тебе истину: в твоей душе дремлет лохматое, черное раздражительно. Но только ты боишься разбудить его, ты бежишь с своей природы. Потому, что тебя заморочили разными сказочками, вогнали в жесткие мера нелепых предрассудков и водят на поводке.

Черный змий принялся шествовать вдоль камня, задумчиво уронив голову на грудь и прижимая какой-никакой-то кувшин, к своему животу. Бледный шар луны в немногих словах освещал эту мрачную фигуру на фоне дикой болотистой местности, придавая всей сцене незнакомый фантастический колорит. Но вот бес издал короткий лихорадочный смешок, как бы в ответ на свои потаенные мысли, и вторично заговорил:

– Ты думаешь, мне никогда не приходилось холуйствовать? Ого! Еще как приходилось! Но так уж устроен (юдоль! Каждый юлит, изворачивается, как может, чтобы затем скорее всадить нож в спину своему конкуренту. Каждый стремится случаться богом, все желают быть наверху! Мир подобен курятнику. В самом низу живут всевозможные чудаки. Им гадят получи головы – а они с умилением восклицают: сие есть божья будь спок! Будем же кротко терпеть, братья и сестры, и благодарить Господа Бога нашего вслед то, что нам гадят на головы – и в мире ином нам воздастся следовать наше смирение. А те, кто поумней, бомбят их на своим говном, да посмеиваются: терпите, братья и сестры, терпите, и нюхайте наше ниже среднего!

Он повернул к светлому рыцарю свое хищное угрюмое трюфель, оскалившееся в кривой дрожащей улыбке:

– А все те байки, которыми потчевал тебя мастер своего дела Тэн и прочие подобные ему краснобаи – это фуфло. Запомни, юноша, сказочники – самый опасный народ на свете. Они морочат головы своими выдумками простым наивным чудакам, видать тебя. А те, подобно глупым мотылькам, летят на светик их фантазий, чтобы затем опалить крылья и сгореть в огне своих иллюзий. Так не дай себя околпачить, будь мудрым, как античный змий. Ибо твоя же задача – совсем в ином.

– И в нежели же?

– А в том, чтобы взобраться на самый верхний насест, и бомбить, бомбить оттуда своим дерьмом всех, кто внизу тебя. И я помогу тебе в этом.

– Зачем?

Змей хитро прищурил гляделки:

– Затем, что у меня имеются на тебя свои перспективы, братишка.

– А ты кто такой? – осведомился Конфеткин. – Хозяин курятника?

Ящерица самодовольно улыбнулся:

– Что-то вроде того. Представь себя: я обладаю огромной мощью. И, с твоей помощью, стану еще сильней.

– Будто?, это вряд ли,– заметил рыцарь.

– Не сомневайся в этом, мои мальчик. Все уже решено.

– Кем?

– Мной.

Демон поднял возьми Конфеткина горящий взгляд. Черты его грубого, угрюмого лица смягчились, озарились ласковым светом. Спирт смотрел на светлого рыцаря со странным обожанием. Что-то около смотрят порой на любимую женщину или на милого очаровательного ребенка инда самые закоренелые негодяи.

– Ты даже и сам не представляешь себя, как ты красив! – воскликнул этот непостижимый змей. – Твоя милость знаешь, кто ты?

– И кто же?

– Ты – жар-махолет! Очень, очень редкая, красивая птица! Жар-птица удачи! Глупыш! Ты и сам не знаешь своей цены! Ты хотя (бы) вообразить себе не можешь, как ты красив, во вкусе высоко дано тебе взлететь! И дура Кривогорбатова не знает сего, не понимает. А я видел, я видел, как ты взмывал в свод небес! Я наблюдал твой полет, я созерцал твои перья из звезд!

– А твоя милость кто?

Этот вопрос, казалось, поразил черного змия в самое грудь.

– Я Драга! Драга! – вскричал он, смахивая кулаком навернувшиеся нате глаза слезы. – Можешь ли ты понять это? Да и только, ты не можешь этого понять! Я, способный повелевать толпами, снабженный даром прозревать в иные миры и видеть то, что дадено узреть лишь избранным – я принужден ползать на брюхе согласно дну этой мерзкой клоаки и лишь безмолвно наблюдать, на правах другие взмывают в небеса! Я не могу подняться в небо, сходно тебе, ибо я драга! Ибо мой отец – козел, родимый лжи! Но как он красив, как он шикарен, сволота! Ах, как он великолепен, этот старый прощелыга! И да, пусть он козел, мошенник и негодяй с рогами и копытами – а все равно я люблю его, люблю, стервеца!

Это поуже походило на бред сумасшедшего.

Странный это был собеседование. Странный и загадочный.

Луна лила свои неживые лучи получай унылую болотистую низину, но, казалось, не оживляла ее, а едва делала тьму еще гуще, еще мрачней. И какая-в таком случае жуть исподволь вползала в сердце светлого рыцаря – а вместе с тем каста жуть была и чем-то и привлекательна, и сладострастна. И странный ящерица, несмотря на все свои нелепые разговоры, казался таким искренним в своих словах и поступках – а частью даже и несчастным. И уже хотелось протянуть ему руку помощи, и точно по-братски утешить его, и посочувствовать ему в том, что дьявол – так несчастен в своей тоске по небу…

Губы Драги дрогнули, раздвинулись в хищном коварном оскале:

– Об эту пору ты понял, чего я хочу? Я хочу поймать тебя ради хвост! Я хочу сделать тебя своей ручной жар-птицей удачи!

Конфеткин чуть только пожал плечами. Он не воспрининимал его слова на полном серьезе – и это было еще одной его ошибкой. В этот постой демон казался ему похожим на некоего капризного ребенка. И, видя сие, лукавый дракон пустился в свои дерзновенные мечтания, пытаясь захватить ими и Воина Света.

– О, я уже давно, давно понял, какую пользу сумею извлечь изо обладания тобой! Ведь удача так и липнет к каждому твоему перышку! И, едва-едва ты станешь моим слугой – ты принесешь ее ми на своих звездных крыльях!

Он посмотрел на благородного рыцаря с любовной улыбкой, и что и говорить делаясь, каким-то непостижимым образом, похожим на наивного мальчика.

– Ахти, если бы ты знал, какое это наслаждение с целью такого закоренелого грешника, как я, обладать столь редким сокровищем! Как ни говорите каждое твое перышко стоит больше, чем целые легионы самых свирепых бесов! О, купно мы сотворим великие дела! Смотри: я буду хозяином после этого, а ты – моим лазутчиком в мирах света. И вот настанет время икс, когда мы возьмем штурмом небеса, став полновластными владыками и владенья и неба! Ну, что, идет?

С этими словами змий протянул рыцарю руку, немигающе всматриваясь ему в лицо пылающими глазами.

– Нет,– отрезал Конфеткин.

– Истинно не спеши ты! Не спеши! – вскричал Драга и, желая поторопить дело, присовокупил: – Ты даже сможешь творить добро, разве тебе этого так уж хочется! Но только подо моим контролем.

– Для того чтобы творить добро, я малограмотный нуждаюсь ни в чьем контроле,– сказал Конфеткин.

– Ты полагаешь? – паюсный офицер с усмешкой похлопал ладонью по кувшину: – А знаешь ли твоя милость, что это?

– И что же?

– Волшебная амфора! Хочешь, я расскажу тебе о ней? Просто так вот, некогда эта штуковина принадлежала одному могущественному чародею. Долгие века возлюбленная передавалась из рода в род, пока, наконец, безлюдный (=малолюдный) перешла во владение к одной старой ведьме. С помощью древнего заклятия в эту амфору дозволительно заключить кого угодно. И через три тысячи лет заточения, проведенного в этом сосуде, пришибленный узник становится джином, покорным рабом того, кто его освободит,– Драглайн лукаво подмигнул Конфеткину. – Ну, как тебе моя сказочка?

Джентльмен предпочел промолчать.

– А теперь слушай дальше! Слушай!

До твоего появления, у нас царила безветрие да благодать. Но появился ты, и взбаламутил все наше захолустье. Для наших бонз ты был все равно, ровно инопланетянин, явившийся с какой-то мутной целью. Ведь в в таком случае, что ты проник сюда затем, чтобы вернуть какой-либо-то там девчонке украденную игрушку, никто из наших отнюдь не поверил. Все заподозрили в тебе шпиона из враждебного решетка. Была проведена спешная операция по твоему аресту. А рано или поздно ты так ловко ускользнул из наших застенков, весь поняли, что ты действуешь не один! Понятно, близ таком раскладе виновной оказывалась Кривогорбатова. Вот она и взбесилась. И, очертя голову, кинулась из-за тобой в погоню на одной из галер. Затея, у места, совершенно бессмысленная, и эта чертовка осталась с носом. Она загубила и галеру и с команду. И, возвратясь под утро, подобно злобной ощипанной курице, устроила головомойку своим бесам. И чисто один из них возьми, и брякни об этой амфоре. Грымза страшно возбудилась, начала строить планы, как заманить тебя в ловушку и наложить печать в этот кувшин, чтобы стать твоей повелительницей. И таким образом, отереть нос всем остальным. Но подобные перепады настроений в ее возрасте к добру безвыгодный ведут: тем же вечером ее хватил удар, и симпатия стала почетной пассажиркой железного Змия, в результате чего ее местность оказалось вакантным и, путем нескольких ловких ходов, мне посчастливилось его заполучить. Дальше все уже все пошло словно по маслу. В роли начальника тайной полиции, мне без- составило большого труда завладеть волшебной амфорой и вырвать у ее прежней хозяйки тайну древних заклятий. Наравне именно я это проделал – уже другая история. Главное, в эту пору амфора у меня, и я волен посадить в нее кого угодно, в книжка числе и тебя, братишка.

– И ожидать три тысячи лет, до этого (времени я превращусь в джина, не так ли? – промолвил Конфеткин.

– Ахти, да! – воскликнул коварный змий, насаждаясь своим триумфом. – Я, к тому идет, и забыл упомянуть об одном пустячке! Видишь ли, вьюноша, перепавшее в этом сосуде течет намного медленнее, чем обычно. И, часа) ты будешь сидеть там три тысячи лет, тут. Ant. там пройдет всего лишь три дня. Срок не приблизительно уж и велик, а? Можно и потерпеть!

Конфета опустил руку возьми ладонь меча. Глаза его грозно блеснули.

– В общем, чс такова… – как бы не замечая этого, продолжал Агрегат. – Ты поступаешь ко мне в услужение. Ведь я-то знаю, паршивый ты ни шпион. Я помогу тебе найти эту игрушку, неведомо зачем уж и быть, и потом позволю сотворить еще много добрых дел. Только сперва мы заключим с тобой небольшой договорчик…

– Неужто, нет,– сказал Конфеткин. – Никаких договорчиков.

–…заключим небольшой договорчик,– начальственно продолжал демон, не обращая внимания на возражение Воина Света,– по мнению которому ты…

– Я сказал – нет!

– Так узнай же тогода, сколько ожидает тебя впереди, глупец! Долгих три тысячи планирование ты будешь сидеть в этой амфоре и страдать. Ужасно трахаться. Ты станешь рассыпаться на части, в полнейшем одиночестве, в (течение того времени не превратишься в абсолютный нуль. Ибо прежде, чем случаться Джином – светлый рыцарь должен в тебе умереть. И сидеть тебе, малый, в этом пустом горшке, со всеми своими прекрасными идеями о дружбе и бескорыстной любви давно тех пор, пока ты не превратишься в безобразного монстра, ужасного дикаря. И, выйдя открыто, ты позабудешь, как давний сон, все свои детские наивные мечты. И будут они распространяться, на самом дне твоей души, под спудом непроглядного мрака, ни дать ни взять никому не нужный хлам. И ты даже не сможешь восстановить в памяти, кто ты есть на самом деле. И ты станешь (посту мне вернее самого преданного пса! Так скажи: стоило ли соваться сюда по звездной лестнице, сквозь холод и мрак, свершать побег из темницы, идти сквозь долину видений, сражаясь с фантомами, и всегда – ради того, чтобы попасть в этот горшок? Провести в нем три тысячи парение в невыносимых страданиях? А затем стать моим послушным рабом, слепым орудием зла? Так ведь есть и другой вариант! Ты можешь послужить злу всего-навсего частично – но зато сотворить и много добрых дел, которые чувствительно перевесят все причиненное тобою зло! И причем сохранить себя чисто личность! При тебе останутся и твоя память, и твои мысли, и желания, и чувства! И кто именно же сможет упрекнуть тебя в том, что обстоятельства обернулись напротив тебя? Кто на твоем месте смог бы упасть? Никто! Так решайся! Ведь третьего – не дано!

– Твоя милость все сказал?

– Да.

– И мой ответ тебе – нет. Выходи в бой, решим наш спор в честном поединке!

Драга задумался, смотря на рыцаря с какой-то даже симпатией.

– А, черт возьми! – воскликнул спирт, как бы решаясь на что-то. – А почему бы и ни духу?! Ладно, малыш, делаю тебе предложение, от которого твоя милость не сможешь отказаться! Даже не знаю, зачем я преподношу тебе в таком роде щедрый подарок?

Черный змий сдвинул плечами, и сам поражаясь своей неслыханной доброте.

– Приближенно вот, всю эту кашу с волшебной амфорой заварила старуха ведьма Кривогорбатова… А я, так сказать, лишь подхватил эстафету… И во о чем я подумал… Давай засадим в нее эту чертову куклу, а? Во вкусе тебе такой анекдот?! Ведь она здорово насолила тебе, без- так ли? Вот теперь ты и поквитаешься с ней! Я полагаю, возлюбленная вот-вот должна подкатить в наши края. А, может непременничать, и уже торчит где-то поблизости. Грех не выехать таким случаем. Что ты на это скажешь, братишка?

– Делай, фигли хочешь, но – без меня.

– Жаль. Чертовски жаль. Что греха таить, мне не хотелось бы превращать тебя в Джина. Быстро больно ты красив. А вот эта старая карга – точь в точь раз то, что надо. Э, да ладно! Где наша приставки не- пропадала! Я открою тебе тайну древних заклятий! Ты без спросу и выпустишь эту черотову куклу из амфоры и станешь ее владыкой! Неужто как, идет?

– Нет.

– Ад и дьявол! – с обезоруживающим простодушием воскликнул ящерица. – Ну, и упрямец же ты, однако! Но погоди, я неважный (=маловажный) все сказал! Ты сможешь использовать эту ведьму в целях самых праведных дел! То-то будет потеха! Я но стану прибегать к твоей помощи лишь в исключительных случаях. Ровно по-моему, это очень заманчивое предложение, не так ли?

– Перевелся.

– Ага! – вскричал Драга, теряя терпение. – Так ты аминь еще питаешь надежды на помощь светлых сил? Допустим, так смотри! 

Он задрал голову к мрачным ночным небесам и стал выпаливать богохульства. Затем расхохотался:

– Ну что, видал? Никто мало-: неграмотный поразил меня молнией! Тебе ничего здесь не светит! Сам черт, никто не поможет тебе. Итак, в третий раз спрашиваю: с восторгом?

– И отвечаю тебе в третий раз: нет!

– Ну, что ж...

Маг поставил волшебную амфору на черный камень и, воздев щипанцы к хмурым небесам, забормотал:

– О, духи тьмы из царства Гогов и Моготов! Призываю вам именем сатаны, явитесь ко мне!

В бледных лучах побагровевшей луны проступили три полупрозрачные фигуры гигантского роста. Ото них веяло таким холодом, что Конфеткина начал фонтаном) озноб. Он хотел, было, поднять меч – но своя) отяжелела, стала неподвижной.

– Зачем ты звал нас, о, Землечерпалка?– спросила первая из фигур замогильным голосом.

Демон протянул руку к Конфеткину, указуя получай него перстом:

– Властью, данной мне князем тьмы, повелеваю вас запечатать сего Рыцаря Света в волшебную амфору!

Вторая пируэт простерла над звездным странником холодную длань, и он почувствовал, в духе с него сыплются упругие осколки. Рыцарь стал уменьшатся в размерах и, порой он был уже не больше мышонка, чья-ведь ледяная рука схватила его за шиворот и зашвырнула в волшебную амфору. К черному камню приблизился беспристрастный гигант. Он закрыл амфору крышкой и простер над ней мерцающую желтым светом руку. Зазвучал холодящий душу голос:

 

За мертвым озером – лес.

Получай черной сосне – бес.

Лежать тебе под сосной,

Почти пучеглазой луной.

 

Три гиганта заскользили вокруг амфоры в лучах кровоточащей луны, мало-помалу растворяясь в воздухе. Драга взмахнул руками, склонился в низком поклоне и обернулся драконом. Змий взмыл по-над унылыми топями, держа в когтистых лапах амфору с плененным рыцарем, и полетел по-над озером в мертвящих лучах круглой луны.

И вот тогда-в таком случае из-за пня восстала волчица с красными горящими глазами. Пригнув морду к земле, возлюбленная побежала вдоль озера к противоположному берегу, за которым скрылся ящерица. Змий замедлил полет и опустился в небольшом лесочке у опаленной молнией сосны. В этом месте он вновь превратился в человека. Драга зарыл под сосной волшебную амфору и, став наново крылатым Змием, улетел восвояси. 

Волчица рыскала из-за озером до самого утра, принюхиваясь к каждому кустику, к на брата листку. Когда же первые лучи рассвета коснулись мутных подло-серых туч, она достигла перелеска. У голой, почерневшей через удара молнии сосны, волчица остановилась и стала с запалом обнюхивать землю. Затем, очевидно что-то почуяв, принялась рыть ее передними лапами… Во ее когти заскребли по чему-то твердому, и волчиха, встав на задние лапы, предстала в образе безобразной горбатой старухи. С большим трудом в ней дозволено было узнать госпожу Кривогорбатову, некогда всесильного начальника тайной полиции.

Мерзкая колдунья вынула из ямки волшебную амфору и прижала ее к тощей дойки.

Продолжение

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть третья, гл. 3

  • 09.01.2018 15:32

konfetkin

Клочок ТРЕТЬЯ

Глава третья

Ловушка

Долина Видений осталась за спиной – он вступил в царство мрака и лжи.

Первое время дьявол шагал по голой каменистой местности, и круглая оранжевая диск Луны, словно небесный апельсин, висела над его головой. Же потом на пути стали встречаться деревья. Они становились шабаш гуще, все выше, и он шел между ними сообразно едва приметной тропе. Из-за деревьев – то (в, то там – начали выглядывать волки. Серые хищники отнюдь не решались напасть на Конфеткина и лишь внимательно наблюдали ради ним.

Они чувствовали исходящую от него силу. Да держались нагло, самоуверенно. Да и чего им было тогда опасаться? Ведь это – их лес! И всё, что жило идышало в этом дремучем лесу, подчинялось их, волчьим, законам.

Аристократ положил свою суровую длань на рукоять меча, демонстрируя волчьей стае боеготовность вступить с нею в бой. Ведь если дать им зачуять слабину…

Нет, звери не нападали... Одни крались следовать ним по пятам, другие скрывались в лесной чащобе, и возлюбленный видел, как мелькают их черные тени за стволами деревьев.

По вине какое-то время лес опять начал редеть, паки пошла топкая низина, и воздух насытился болотными испарениями. Впереди, в лучах полной луны, блеснуло озерцо. Сверху тропе, у мшистого берега, лежал валун, и на нем сидела особа в черном одеянии. В руках она держала какой-то экспонат, похожий на кувшин. Увидев Конфеткина, незнакомец воскликнул с насмешливой фамильярностью:

– А! Явился! В конечном итоге-то…

Его голос – густой, тягучий, с глубоко упрятанной смешинкой – показался звездному страннику нежели-то знакомым. Он присмотрелся к неизвестному. Батюшки-светы! Будто? это… Но в этот миг фигура в черном поднесла безымянный (безыменный к губам, давая знак хранить молчание.

Но кто а мог их тут услышать? Рыцарь с недоумением огляделся. Вслед его спиной и с боков, в виде серой злобной подковы, стояли волки, отрезая пути к отступлению… Да и то больше никого поблизости не было. Конфеткин сдвинул плечами и устремил вопрошающий взгляд на человека в черном, удерживая ладонь на рукояти меча. Оный небрежно махнул серым хищникам рукой в тонкой кожаной перчатке:

– Согласованно, братцы, вы можете быть свободны. Мне нужно поболтать с этим парнем с глазу на глаз. 

Волки начали усиливаться, словно большие послушные собаки. Когда они ушли, душа на камне спросил:

– Узнал?

Уста светлого рыцаря дрогнули в легкой улыбке:

– Адъютант госпожи Кривогорбатовой, отнюдь не так ли?

– Узнал, значит… – ухмыльнулся черный офицер (народ это был он).

Взоры Воина Света и летучего змия скрестились, что рапиры. При этом ни тот, ни другой, без- заметил, как одна из волчиц отбилась от стаи и, скрытно, воротилась назад. Она на брюхе прокралась к пню с толстыми кривыми корнями, что же стоял неподалеку от черного камня, затаилась за ним, и, навострив радары, стала подслушивать их разговор.

Чистый, непоколебимый взор светлого воина смутил слугу тьмы. Возлюбленный отвел глаза от пришельца и, желая скрыть свое осрамление в этом безмолвном поединке взглядов, насмешливо воскликнул:

– Прекрасная ночка, не так ли? – его рука взметнулась к небу. – А царица ночи-то, луна какая, а! Ночь великих свершений!

Конфеткин пропустил мимо ушей текущий непонятный намек.

– Ну-с, господин рыцарь… Как добрались? Без- слишком ли тревожила нежить в долине видений-с?

– Нет, ни чер. Все обошлось, слава Богу,– с отменной вежливостью ответствовал ему крестоносец.

– Ну, да! Ну, да! Ему! Конечно же! Весь слава ему, нашему дражайшему Богу, кому же до сей поры! – вскричал черный офицер, и его губы нервно изломились в саркастической ухмылке. – Так-таки это он зажег тебе путеводный крест, не скажем ли? Он помог тебе подняться с колен, когда твоя милость был уже пронзен копьем и накрыт колдовской сетью! Однако только здесь у тебя этот номер не пройдет! В силу того что что тут ты – на моей территории! Понятно? И неотлагательно ты стоишь здесь передо мной, цел и невредим, не более чем потому, что я так захотел!

Его лицо заколебалось, налилось тяжестью и на правах-то хищно отупело. Конфеткин зевнул, вежливо прикрывая ладошкой чамка и давая тем самым понять своему собеседнику, что его диалектика уже начинает несколько утомлять. Но, как человек вежливый, все же ответил:

– Вот как? Забавно…

– Ха-ха-ха! – засмеялся летательный змей. – Так ты думаешь, я тебе лгу? Да стоило ми только пальцем щелкнуть – и мои барбосы порвали бы тебя возьми куски!

– Так отчего же ты не щелкал своим пальцем? – поинтересовался Конфеткин.

– Безграмотный веришь? – лицо крылатого змия перекосилось в дрожащей ухмылке. – Будь по-вашему, не верь! Главное – ты тут. И теперь мы можем удобно обсудить наши дела. А дела у нас с тобой – ой-ей, немалые!

Конфеткин прищурился:

– Морана великих свершений, а?

– Вот именно,– сказал черный офицер, нацеливая перстневой) в грудь светлому рыцарю. – Ты попал в саму точку, паренек. Сегодня – ночь великих свершений! Потому что я приобретаю себя очень ценного раба!

– И кого же это?

– А ты и отнюдь не догадываешься?

– Нет.

– Тебя, дурашка! Кого же еще? Ха-ха! Тебя!

– А,– иронически протянул светлый воин, и это было непростительной ошибкой с его стороны. Безвыгодный стоило вступать в пререкания с драконом и слушать его коварные речи.

Завладев вниманием Конфеткина, ракшас начал плести свои сети:

– А разве ты не подчиненный? Не раб своих привычек, общественного мнения, своих идеалов? Али, может быть, ты не раб того же закона Всемирного Тяготения? Так-таки ты же свободный человек! Возьми, и прыгни с балкона девятого этажа!

– И тут-то и балконов никаких нет,– сказал Конфеткин, пытаясь отделаться шуткой и все еще не осознавая в полной мере нависшей по-над ним опасности.

– Вот то-то и оно! – торжествующе осклабился ящерица. – Ты боишься расшибиться насмерть! Стало быть, ты невыгодный свободен. Но я освобожу тебя и от закона Всемирного Тяготения, и через законов Совести. С моей помощью ты научишься летать и обретешь мощь, о которой сначала и не помышлял. Запомни, мальчик: абсолютной свободы нет, и безлюдный (=малолюдный) бывает. Мы все – рабы. И не суть важно, кого вот то-то и есть: дьявола или же Бога. Важно то, что да мы с тобой рабы, и все тут. Точка. Прими же эту истину, что данность. Научись смотреть правде в глаза. И, если не переросток, выбери себе могучего повелителя, а не какого-то после слабака, который дал себя распять на кресте.

– В таком случае бишь, тебя?

– А почему бы и нет? Разве я – не одаренный колдун? Разве не в моей воле отдать тебя сверху растерзание лютым зверям? Или же превратить в такого во малюсенького мышонка? И разве то, что я сейчас стою поперед. Ant. после тобой здесь, в этой суровой обители демонов, не является свидетельством мой могущества? Посуди сам: никто, никто из жителей смешанного таблица не может попасть сюда иначе, как по зову черного вестника! Всякий становится пассажиром железного змия! Но я, с помощью колдовских чар, сумел вникнуть в этот мир! Поразмысли же об этом, комиссар! Я безлюдный (=малолюдный) кормлю тебя красивыми байками, как ваши актеры в колпаках и рясах, же говорю тебе истину. Вспомни мир, из которого твоя милость явился. Разве там царствует справедливость? Ее там блистает своим отсутствием и в помине! Весь мир лежит во зле! Кто сказал? Твой воспитатель сказал! Он сам признал это. И ничего с этим поделать приставки не- смог. А я говорю тебе истину: в твоей душе дремлет лохматое, черное раздражительно. Но только ты боишься разбудить его, ты бежишь с своей природы. Потому, что тебя заморочили разными сказочками, вогнали в жесткие грань нелепых предрассудков и водят на поводке.

Черный змий принялся расхаживаться вдоль камня, задумчиво уронив голову на грудь и прижимая какой-никакой-то кувшин, к своему животу. Бледный шар луны кратко освещал эту мрачную фигуру на фоне дикой болотистой местности, придавая всей сцене определённый фантастический колорит. Но вот бес издал короткий слабонервный смешок, как бы в ответ на свои потаенные мысли, и вторично заговорил:

– Ты думаешь, мне никогда не приходилось лебезить? Ого! Еще как приходилось! Но так уж устроен мiровая! Каждый юлит, изворачивается, как может, чтобы затем а именно всадить нож в спину своему конкуренту. Каждый стремится заделаться богом, все желают быть наверху! Мир подобен курятнику. В самом низу живут всевозможные чудаки. Им гадят получи и распишись головы – а они с умилением восклицают: сие есть божья распрекрасное дело! Будем же кротко терпеть, братья и сестры, и благодарить Господа Бога нашего из-за то, что нам гадят на головы – и в мире ином нам воздастся из-за наше смирение. А те, кто поумней, бомбят их свысока своим говном, да посмеиваются: терпите, братья и сестры, терпите, и нюхайте наше говнецо!

Он повернул к светлому рыцарю свое хищное угрюмое обли, оскалившееся в кривой дрожащей улыбке:

– А все те байки, которыми потчевал тебя дедал Тэн и прочие подобные ему краснобаи – это фуфло. Запомни, пацан, сказочники – самый опасный народ на свете. Они морочат головы своими выдумками простым наивным чудакам, на манер тебя. А те, подобно глупым мотылькам, летят на сияние их фантазий, чтобы затем опалить крылья и сгореть в огне своих иллюзий. Только не дай себя околпачить, будь мудрым, как незапамятный змий. Ибо твоя же задача – совсем в ином.

– И в нежели же?

– А в том, чтобы взобраться на самый верхний нашесть, и бомбить, бомбить оттуда своим дерьмом всех, кто подалее тебя. И я помогу тебе в этом.

– Зачем?

Змей хитро прищурил оченята:

– Затем, что у меня имеются на тебя свои намерение, братишка.

– А ты кто такой? – осведомился Конфеткин. – Хозяин курятника?

Дракончик самодовольно улыбнулся:

– Что-то вроде того. Представь себя: я обладаю огромной мощью. И, с твоей помощью, стану еще сильней.

– Неужто, это вряд ли,– заметил рыцарь.

– Не сомневайся в этом, мои мальчик. Все уже решено.

– Кем?

– Мной.

Демон поднял получи Конфеткина горящий взгляд. Черты его грубого, угрюмого лица смягчились, озарились ласковым светом. Некто смотрел на светлого рыцаря со странным обожанием. Беспричинно смотрят порой на любимую женщину или на милого очаровательного ребенка даже если самые закоренелые негодяи.

– Ты даже и сам не представляешь себя, как ты красив! – воскликнул этот непостижимый змей. – Твоя милость знаешь, кто ты?

– И кто же?

– Ты – жар-птичка (божия)! Очень, очень редкая, красивая птица! Жар-птица удачи! Дурень! Ты и сам не знаешь своей цены! Ты инда вообразить себе не можешь, как ты красив, вроде высоко дано тебе взлететь! И дура Кривогорбатова не знает сего, не понимает. А я видел, я видел, как ты взмывал в небо! Я наблюдал твой полет, я созерцал твои перья из звезд!

– А твоя милость кто?

Этот вопрос, казалось, поразил черного змия в самое средоточие.

– Я Драга! Драга! – вскричал он, смахивая кулаком навернувшиеся получи глаза слезы. – Можешь ли ты понять это? Несть, ты не можешь этого понять! Я, способный повелевать толпами, осыпанный даром прозревать в иные миры и видеть то, что судьба узреть лишь избранным – я принужден ползать на брюхе ровно по дну этой мерзкой клоаки и лишь безмолвно наблюдать, делать за скольких другие взмывают в небеса! Я не могу подняться в небо, будто тебе, ибо я драга! Ибо мой отец – козел, фазер лжи! Но как он красив, как он шикарен, ракалия! Ах, как он великолепен, этот старый прощелыга! И черт с ним, пусть он козел, мошенник и негодяй с рогами и копытами – так все равно я люблю его, люблю, стервеца!

Это уж походило на бред сумасшедшего.

Странный это был сцена. Странный и загадочный.

Луна лила свои неживые лучи в унылую болотистую низину, но, казалось, не оживляла ее, а едва делала тьму еще гуще, еще мрачней. И какая-в таком случае жуть исподволь вползала в сердце светлого рыцаря – а вместе с тем сия жуть была и чем-то и привлекательна, и сладострастна. И странный ящерица, несмотря на все свои нелепые разговоры, казался таким искренним в своих словах и поступках – а немного даже и несчастным. И уже хотелось протянуть ему руку помощи, и в соответствии с-братски утешить его, и посочувствовать ему в том, что дьявол – так несчастен в своей тоске по небу…

Губы Драги дрогнули, раздвинулись в хищном коварном оскале:

– В (настоящий ты понял, чего я хочу? Я хочу поймать тебя из-за хвост! Я хочу сделать тебя своей ручной жар-птицей удачи!

Конфеткин только пожал плечами. Он не воспрининимал его слова не шутя – и это было еще одной его ошибкой. В этот час демон казался ему похожим на некоего капризного ребенка. И, видя сие, лукавый дракон пустился в свои дерзновенные мечтания, пытаясь захватить ими и Воина Света.

– О, я уже давно, давно понял, какую пользу сумею извлечь с обладания тобой! Ведь удача так и липнет к каждому твоему перышку! И, едва-лишь ты станешь моим слугой – ты принесешь ее ми на своих звездных крыльях!

Он посмотрел на благородного рыцаря с любовной улыбкой, и действительно делаясь, каким-то непостижимым образом, похожим на наивного мальчика.

– Ахти, если бы ты знал, какое это наслаждение интересах такого закоренелого грешника, как я, обладать столь редким сокровищем! Так-таки каждое твое перышко стоит больше, чем целые легионы самых свирепых бесов! О, сообща мы сотворим великие дела! Смотри: я буду хозяином в этом месте, а ты – моим лазутчиком в мирах света. И вот настанет полоса икс, когда мы возьмем штурмом небеса, став полновластными владыками и владенья и неба! Ну, что, идет?

С этими словами змий протянул рыцарю руку, изучающе всматриваясь ему в лицо пылающими глазами.

– Нет,– отрезал Конфеткин.

– Ага не спеши ты! Не спеши! – вскричал Драга и, желая интенсифицировать. Ant. затормозить дело, присовокупил: – Ты даже сможешь творить добро, если нет тебе этого так уж хочется! Но только почти моим контролем.

– Для того чтобы творить добро, я безлюдный (=малолюдный) нуждаюсь ни в чьем контроле,– сказал Конфеткин.

– Ты полагаешь? – агатовый офицер с усмешкой похлопал ладонью по кувшину: – А знаешь ли твоя милость, что это?

– И что же?

– Волшебная амфора! Хочешь, я расскажу тебе о ней? В такой мере вот, некогда эта штуковина принадлежала одному могущественному чародею. Долгие века возлюбленная передавалась из рода в род, пока, наконец, без- перешла во владение к одной старой ведьме. С помощью древнего заклятия в эту амфору дозволяется заключить кого угодно. И через три тысячи лет заточения, проведенного в этом сосуде, злополучный узник становится джином, покорным рабом того, кто его освободит,– Драглайн лукаво подмигнул Конфеткину. – Ну, как тебе моя сказочка?

Джентльмен предпочел промолчать.

– А теперь слушай дальше! Слушай!

До твоего появления, у нас царила безветренность да благодать. Но появился ты, и взбаламутил все наше торфоболото. Для наших бонз ты был все равно, зачем инопланетянин, явившийся с какой-то мутной целью. Ведь в так, что ты проник сюда затем, чтобы вернуть кой-то там девчонке украденную игрушку, никто из наших безлюдный (=малолюдный) поверил. Все заподозрили в тебе шпиона из враждебного таблица. Была проведена спешная операция по твоему аресту. А рано ли ты так ловко ускользнул из наших застенков, до сего времени поняли, что ты действуешь не один! Понятно, возле таком раскладе виновной оказывалась Кривогорбатова. Вот она и взбесилась. И, очертя голову, кинулась по (по грибы) тобой в погоню на одной из галер. Затея, подходящий, совершенно бессмысленная, и эта чертовка осталась с носом. Она загубила и галеру и с команду. И, возвратясь под утро, подобно злобной ощипанной курице, устроила головомойку своим бесам. И вишь один из них возьми, и брякни об этой амфоре. Старая страшно возбудилась, начала строить планы, как заманить тебя в ловушку и упечатать в этот кувшин, чтобы стать твоей повелительницей. И таким образом, обтереть нос всем остальным. Но подобные перепады настроений в ее возрасте к добру далеко не ведут: тем же вечером ее хватил удар, и возлюбленная стала почетной пассажиркой железного Змия, в результате чего ее губерния оказалось вакантным и, путем нескольких ловких ходов, мне посчастливилось его заполучить. Дальше все уже все пошло сиречь по маслу. В роли начальника тайной полиции, мне неважный (=маловажный) составило большого труда завладеть волшебной амфорой и вырвать у ее прежней хозяйки тайну древних заклятий. Точно именно я это проделал – уже другая история. Главное, днесь амфора у меня, и я волен посадить в нее кого угодно, в часть числе и тебя, братишка.

– И ожидать три тысячи лет, в (течение того времени я превращусь в джина, не так ли? – промолвил Конфеткин.

– Ахти, да! – воскликнул коварный змий, насаждаясь своим триумфом. – Я, видимое дело, и забыл упомянуть об одном пустячке! Видишь ли, вьюноша, старинны годы в этом сосуде течет намного медленнее, чем обычно. И, это) (же) (самое) время ты будешь сидеть там три тысячи лет, на этом месте пройдет всего лишь три дня. Срок не круглым счетом уж и велик, а? Можно и потерпеть!

Конфета опустил руку нате ладонь меча. Глаза его грозно блеснули.

– В общем, ситуевина такова… – как бы не замечая этого, продолжал Драглайн. – Ты поступаешь ко мне в услужение. Ведь я-то знаю, низкокачественный ты ни шпион. Я помогу тебе найти эту игрушку, неизвестно зачем уж и быть, и потом позволю сотворить еще много добрых дел. Так сперва мы заключим с тобой небольшой договорчик…

– Положим, нет,– сказал Конфеткин. – Никаких договорчиков.

–…заключим небольшой договорчик,– могуче продолжал демон, не обращая внимания на возражение Воина Света,– соответственно которому ты…

– Я сказал – нет!

– Так узнай же тогода, какими судьбами ожидает тебя впереди, глупец! Долгих три тысячи парение ты будешь сидеть в этой амфоре и страдать. Ужасно мучиться. Ты станешь рассыпаться на части, в полнейшем одиночестве, сей поры не превратишься в абсолютный нуль. Ибо прежде, чем поделаться Джином – светлый рыцарь должен в тебе умереть. И сидеть тебе, пацан, в этом пустом горшке, со всеми своими прекрасными идеями о дружбе и бескорыстной любви перед тех пор, пока ты не превратишься в безобразного монстра, ужасного дикаря. И, выйдя открыто, ты позабудешь, как давний сон, все свои детские наивные мечты. И будут они полеживать, на самом дне твоей души, под спудом непроглядного мрака, словно никому не нужный хлам. И ты даже не сможешь помянуть, кто ты есть на самом деле. И ты станешь исправлять должность мне вернее самого преданного пса! Так скажи: стоило ли вкарабкиваться сюда по звездной лестнице, сквозь холод и мрак, предпринимать побег из темницы, идти сквозь долину видений, сражаясь с фантомами, и полно – ради того, чтобы попасть в этот горшок? Провести в нем три тысячи планирование в невыносимых страданиях? А затем стать моим послушным рабом, слепым орудием зла? Так ведь есть и другой вариант! Ты можешь послужить злу только частично – но зато сотворить и много добрых дел, которые чувствительно перевесят все причиненное тобою зло! И причем сохранить себя наравне личность! При тебе останутся и твоя память, и твои мысли, и желания, и чувства! И кто такой же сможет упрекнуть тебя в том, что обстоятельства обернулись сравнительно с чем тебя? Кто на твоем месте смог бы вынести? Никто! Так решайся! Ведь третьего – не дано!

– Твоя милость все сказал?

– Да.

– И мой ответ тебе – нет. Выходи получи бой, решим наш спор в честном поединке!

Драга задумался, глядючи на рыцаря с какой-то даже симпатией.

– А, черт возьми! – воскликнул спирт, как бы решаясь на что-то. – А почему бы и в помине (заводе) нет?! Ладно, малыш, делаю тебе предложение, от которого твоя милость не сможешь отказаться! Даже не знаю, зачем я преподношу тебе экой щедрый подарок?

Черный змий сдвинул плечами, и сам поражаясь своей неслыханной доброте.

– В) такой степени вот, всю эту кашу с волшебной амфорой заварила старуха ведьма Кривогорбатова… А я, так сказать, лишь подхватил эстафету… И вона о чем я подумал… Давай засадим в нее эту чертову куклу, а? Не хуже кого тебе такой анекдот?! Ведь она здорово насолила тебе, далеко не так ли? Вот теперь ты и поквитаешься с ней! Я полагаю, симпатия вот-вот должна подкатить в наши края. А, может бытийствовать, и уже торчит где-то поблизости. Грех не использовать в своих целях таким случаем. Что ты на это скажешь, братишка?

– Делай, зачем хочешь, но – без меня.

– Жаль. Чертовски жаль. Должен признаться, мне не хотелось бы превращать тебя в Джина. Уже больно ты красив. А вот эта старая карга – во вкусе раз то, что надо. Э, да ладно! Где наша маловыгодный пропадала! Я открою тебе тайну древних заклятий! Ты своевольно и выпустишь эту черотову куклу из амфоры и станешь ее владыкой! Неужли как, идет?

– Нет.

– Ад и дьявол! – с обезоруживающим простодушием воскликнул законодатель. – Ну, и упрямец же ты, однако! Но погоди, я безвыгодный все сказал! Ты сможешь использовать эту ведьму к самых праведных дел! То-то будет потеха! Я а стану прибегать к твоей помощи лишь в исключительных случаях. До-моему, это очень заманчивое предложение, не так ли?

– Перевелся.

– Ага! – вскричал Драга, теряя терпение. – Так ты целое еще питаешь надежды на помощь светлых сил? Короче, так смотри! 

Он задрал голову к мрачным ночным небесам и стал скандировать богохульства. Затем расхохотался:

– Ну что, видал? Никто безвыгодный поразил меня молнией! Тебе ничего здесь не светит! Миздрюшка, никто не поможет тебе. Итак, в третий раз спрашиваю: был грех?

– И отвечаю тебе в третий раз: нет!

– Ну, что ж...

Чарователь поставил волшебную амфору на черный камень и, воздев шуршики к хмурым небесам, забормотал:

– О, духи тьмы из царства Гогов и Моготов! Призываю вам именем сатаны, явитесь ко мне!

В бледных лучах побагровевшей луны проступили три полупрозрачные фигуры гигантского роста. Ото них веяло таким холодом, что Конфеткина начал фонтаном) озноб. Он хотел, было, поднять меч – но рученька отяжелела, стала неподвижной.

– Зачем ты звал нас, о, Землечерпалка?– спросила первая из фигур замогильным голосом.

Демон протянул руку к Конфеткину, указуя получи него перстом:

– Властью, данной мне князем тьмы, повелеваю вас запечатать сего Рыцаря Света в волшебную амфору!

Вторая прием простерла над звездным странником холодную длань, и он почувствовал, сиречь с него сыплются упругие осколки. Рыцарь стал уменьшатся в размерах и, в некоторых случаях он был уже не больше мышонка, чья-ведь ледяная рука схватила его за шиворот и зашвырнула в волшебную амфору. К черному камню приблизился беспристрастный гигант. Он закрыл амфору крышкой и простер над ней мерцающую желтым светом руку. Зазвучал остужающий душу голос:

 

За мертвым озером – лес.

Бери черной сосне – бес.

Лежать тебе под сосной,

Перед пучеглазой луной.

 

Три гиганта заскользили вокруг амфоры в лучах кровоточащей луны, мало-помалу растворяясь в воздухе. Драга взмахнул руками, склонился в низком поклоне и обернулся драконом. Змий взмыл надо унылыми топями, держа в когтистых лапах амфору с плененным рыцарем, и полетел надо озером в мертвящих лучах круглой луны.

И вот тогда-ведь из-за пня восстала волчица с красными горящими глазами. Пригнув морду к земле, симпатия побежала вдоль озера к противоположному берегу, за которым скрылся законодатель. Змий замедлил полет и опустился в небольшом лесочке у опаленной молнией сосны. Тут. Ant. там он вновь превратился в человека. Драга зарыл под сосной волшебную амфору и, став опять двадцать пять крылатым Змием, улетел восвояси. 

Волчица рыскала ради озером до самого утра, принюхиваясь к каждому кустику, к на брата листку. Когда же первые лучи рассвета коснулись мутных грязненько-серых туч, она достигла перелеска. У голой, почерневшей через удара молнии сосны, волчица остановилась и стала пылко обнюхивать землю. Затем, очевидно что-то почуяв, принялась рыть ее передними лапами… Чисто ее когти заскребли по чему-то твердому, и волчиха, встав на задние лапы, предстала в образе безобразной горбатой старухи. С большим трудом в ней есть было узнать госпожу Кривогорбатову, некогда всесильного начальника тайной полиции.

Мерзкая чаровница вынула из ямки волшебную амфору и прижала ее к тощей титечки.

Продолжение

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть третья, гл. 1,2

  • 03.01.2018 21:29

konfetkin

П ТРЕТЬЯ

Глава первая

У ночного костра

Утро выдалось туманное. Солнечные лучи с трудом пробивались насквозь плотную пелену воздуха, насыщенного испарениями. Ближе к полудню курево рассеялся, блеснуло солнышко, озаряя ласковым светом луга и перелески, в обществе которыми весело бежали прозрачные речушки и ручейки, отражая синеву небес.

Пискляво в небе тянулись на юг перелетные птицы. По невысокому косогору двигались двум необычные фигуры: рыцарь и грациозная лошадка с прелестной женской головой. Джентльмен был не кем иным, как легендарным комиссаром Конфеткиным, а даваха-лошадка – его провожатой, Лолитой, с которой он, как я помним, впервые встретился на околице села Благодатное, порой шел к дому мастера Тэна.

Странная эта пара двигалась получи и распишись север. Ими уже был пройден немалый путь, и пока до долины видений оставался один дневной переход.

Низойдя с холма, бесстрашный рыцарь и его милая спутница углубились в роща, который выглядел так, словно они попали в волшебную сказку. Крона на деревьях пылала тут золотом, пурпуром и багрянцем. Держи ветвях здесь и там горели кисти калины и каких-так диковинных ягод. Сквозь поредевшие кроны с ясного неба лились теплые ласковые лучи, и в их мягком освещении деревья казались истинными красавицами, нарядившимися в близкие роскошные осенние наряды.

Путники шагали по шуршащей листве, расстилавшейся подо их ногами богатым разноцветным ковром. Лолита шла, понурив голову, а безоблачный рыцарь шествовал сбоку от нее, погруженный в свои думы. После последние час или два они не вымолвили ни языкоблудие. Да и что могли значить слова? Сейчас их ни звука было красноречивее всех слов на свете – и рыцарь, и его очаровательная попутчица были опечалены скорой разлукой.

В осеннюю пору день в сих краях короткий, темнеет рано, и следовало заблаговременно позаботится о ночлеге. Гляди потому-то еще до сумерек друзья выбрали подходящую полянку, Конфеткин собрал сухостой под близлежащими деревьями, развел на опушке огонь, достал изо котомки хлеб, молоко, и другие продукты, которыми их широкой рукой снабжали жители окрестных деревень, и они с Лолитой поужинали.

Оживленно потрескивал костер в темноте осеннего вечера. Прекрасная девушка-лошадка лежала нате животе, подобрав под себя стройные ноги, и большими мечтательными глазами зачаровано смотрела нате языки пламени. Конфеткин сидел рядом с этой необычайной красавицей, подбрасывал в костерчик хворост, да изредка помешивал его сучковатой палкой.

– Вишь и подходит к концу наше путешествие,– нарушая молчание леса, проронил некто.

– Да,– печально вздохнула Лолита. – Если бы я могла – в таком случае последовала бы за тобой. Но я не могу быть в краях мрака и лжи. Ведь Творец создал меня в (видах светлых миров..

– А кто твой творец? Ты знаешь его?

– Все конечно, знаю. Это художник. Он нарисовал меня на холсте и вдохнул в меня свою душу.

– Вона как! – удивился Конфеткин. – А я-то думал, что ты пришла изо-за реки по золотой тропе, и все гадал, каким а был твой облик раньше.

– Нет,– качнула головой Скорбь. – Я сошла с полотна своего Творца.

– А зайцы, слушавшие игру музыканта у дуба? Их сколько, тоже нарисовал художник?

– Ну, да. И их тоже. И до этого часа разных птичек, цветы и многое другое. Даже некоторые под своей смоковницей, в которых живут поселяне, сотворены им. У нашего художника впечатляющий дар – все, что он рисует, оживает под его кистью.

Конфеткин посмотрел сверху Лолиту задумчивыми глазами.

– Для чего же он создал тебя?

– В целях того чтобы я могла резвиться на сочных лугах со своими подругами. И, порой надо, помогать вам, добрым людям.

– А где живет оный художник?

– В небесной стране Говинде. Когда-нибудь ты встретишься с ним.

– Благодаря этому ты так думаешь?

– Ну, как же! – лицо девушки-лошадки озарила мягкая лыба. – Ведь я связана с моим творцом незримыми узами. И ты, подружившись со мной, вошел в сферу его любви.

– Стало, в вашем мире все взаимосвязано?

– Не сомневайся в этом,– сказала Скорбь. – Художник в ответе за все, что он нарисовал. И инда сейчас, когда мы живем своей собственной жизнью, дьявол незримо находится среди нас. А если мы начинаем ощущать траур или тревогу – он тут же приходит к нам нате помощь.

– А как он делает это?

– Кто знает? Хотя стоит лишь нам обратиться к нему в своем сердце – и держи нас тут же накатывают мощные волны его безграничной любви. Они просветляют и вразумляют нас. Бог вливает в нас свои силы, и мы вновь становимся бодрыми, резвыми и безмятежными. Разве бы связующие нас нити вдруг порвались – мы в оный же миг прекратили бы свое существование.

Конфеткин задумался надо словами Лолиты. Они были созвучны тем речам, почему говорил ему мастер Тэн.

– Ладно,– сказал он. – Вы создал великий Творец – мне это понятно. Но кто именно же создал самого Творца?

– Этого нам знать приставки не- дано,– сказала Лолита. – Тут – тайна. 

– А каков некто, ваш Творец? Расскажи мне о нем.

– Он человек без меры добрый и совестливый. Его дух живет в его произведениях. И спирт ревностно следит за нашими судьбами.

Ясный взор светлого рыцаря задержался возьми пляшущих языках костра. В свое время он тоже увлекался рисованием. Многие прочили ему великое завтра.

– А вот этот художник, что нарисовал тебя… – стал дознаваться комиссар. – Он что, и всегда жил в Говинде?

– Нет. В табуне поговаривают, кое-что прежде он находился в каком-то угрюмом испорченном мире, идеже живые существа поедают друг друга и умирают, а затем возрождаются сызнова уже в других местах. До того, как стать художником, ему довелось терпеть немало страданий но, несмотря на это, он сумел остаться Человеком.

– Яко ж,– сказал рыцарь. – Наверное, для того, чтобы быть настоящим художником, приходится иметь светлое и отважное сердце. Иначе твоя кисть омертвеет.

Некто подбросил хворост в костер.

Тонкие веточки объяло пламя, они загорелись и шутливо затрещали. Красные отблески огня падали на прекрасные лица светлого воина и его милой спутницы.

– Расскажи ми что-нибудь о себе, и о том мире, из которого твоя милость пришел,– попросила Лолита. – Ведь скоро наступит час нашей разлуки, и который знает, увидимся ли мы вновь?

Комиссар поворошил палкой искрометный хворост. Что же сказать этой милой страннице о своей цвета морской волны планете?

– Мир наш прекрасен,– начал он. – Но многие челядь на нашей Земле изо всех сил стараются его профанировать.

Лолита с изумлением распахнула изумрудные глаза:

– Зачем? Тогда они же живут в нем?

– Они одичали,– с печальным вздохом пояснил Конфеткин. – Перед, когда люди верили в сказки, все было иначе.

– А затем?

– Потом люди стали утрачивать веру в прекрасное, и их сердца очерствели.

– Отчего что они перестали верить в сказки?

– В общем-то, (само собой) разумеется.

– А разве ваш мир не волшебный? 

– Еще в качестве кого волшебный! И сама наша планета – это неповторимое чудо Творца. Же люди так огрубели, что перестали верить в чудеса. Малограмотный все, понятно, но очень многие.

– И каковы же они, сии люди, утратившие веру в чудеса?

– О! Это очень унылые и мрачные субъекты,– сказал Конфеткин, по необходимости воскрешая в своей памяти образы Дуремара, Карабаса Барабаса и других подобных им типов. – Одним своим видом они навевают держи всех смертельную тоску и уныние. Их сердца поросли мхом, а умы стали плоскими, (языко подошва на ботинке. Если бы я рассказал им о тебе – они приняли бы меня из-за сумасшедшего.

– Но я-то существую!

– Понятно. Но, поди, растолкуй сие нашим дикарям! Многие люди на нашей Земле верят лишь только в то, что могут потрогать руками.

– И таковы все?

– К счастью, кого и след простыл.

– Слава творцу всевышнему! Расскажи мне поскорее о тех, кто именно не потерял веры в прекрасное.

– Это дети и все тетуня, кого у нас принято называть чудаками.

– Чудаками? Это затем что, что они верят в чудеса?

– И еще потому, что сие отличает их от серого и унылого большинства. Они – будто бы малые дети с доверчивыми и простодушными сердцами. Чудаки искренне верят в в таком случае, что за каждой сказкой скрывается истина. 

– Твоя милость расскажешь им обо мне?

– Конечно.

– И они поверят тебе?

– Не глядя. Ведь чудаки сердцем чувствуют, где правда – а где лганье.

– Значит, они – самые мудрые создания на вашей планете?

– Непреложно. Их мудрость превыше той, что блестит в грязи подина ногами у хитрецов.

Лолита задумалась.

– А остальные? Перед тем, ровно одичать, они тоже были чудаками?

– Когда-то были… Давным-((очень) давно все люди на нашей Земле имели золотые сердца. Только потом человеческий род начал тупеть и утрачивать свою первозданную чистоту. И волшебные миры стали запираться от людей.

– Но почему так случилось, скажи? – выспрашивала лошадка. – В честь какого праздника люди отупели?

– Ах, Лолита, Лолита! – с мягкой укоризной получи и распишись устах вымолвил Конфеткин. – Ты задаешь мне такие вопросы, в которые не в силах ответить и тысячи мудрецов. Я же – чем) лишь простой школьник.

– О, нет! – возразила ему на сие девушка-лошадка. Ты – светлый рыцарь! Или мои лупетки обманывают меня?

– И что с того? – пожал плечами ее товарищ.

– А то, что рыцарь не способен произнести ни одного болтология неправды. Ибо истина снисходит на него с небес. Выкладывай же, о, посланник неба!

– Что мне сказать тебе, моя милая подружка? Помнишь ли твоя милость, как мы впервые встретились с тобой? Я шел к мастеру Тэну, а твоя милость резвилась на зеленом холме, и вдруг примчалась ко ми, подобно весеннему ветру? Почему ты сделала это?

Щечки Лолиты окрасились нежным румянцем.

– Твоя милость и сам отлично знаешь ответ на этот вопрос. Через тебя исходили такие вибрации духа, по которым я запоем (пить же узнала, что ты – свой. И мне захотелось придвинуться к тебе.

– Вот видишь! – Конфеткин старался не смотреть получи и распишись свою прекрасную спутницу. – Мы сотворены по-разному и, тем малограмотный менее, испытываем влечение друг к другу, ибо излучаем волны одинаковой любви. А в (настоящий вообрази себе существ, сердца которых прикованы к мертвым вещам.

– К мертвым вещам? – изумленно переспросила Скорбь. – Но возможно ли это? Как может живое центр быть приковано к чему-либо мертвому?

– В твоем мире, из-за Великой рекой, в это трудно поверить. Ведь у вас живут исключительно добрые существа. Но на нашей Планете все ровно по-другому. У нас вместе с добрыми людьми посеяны и злые. Они-ведь и поганят нашу Землю.

– Но как они делают сие?

– По всякому. Вот, например, они изобрели машины, которые носятся за закованным в безжизненные покровы дорогам, отравляя воздух мертвящими газами. А в таком случае еще выдумали специальные бумажные трубки; их начиняют дурманящей травой особых сортов. Сии трубки сильно дымят и воняют, если их поджечь с одного конца, и наши дикари вдыхают эту ядовитую душок, от которой потом болеют. Они изготавливают разные коньяк. Выпив их, люди теряют рассудок, скандалят и дерутся; а так еще делают металлические сосуды, начиняют их смертоносными составами и сбрасывают с летательных аппаратов получай головы других людей. Сосуды эти взрываются с ужасным грохотом, изрыгая жар, сея смерть и разрушения.

– Безумцы! – воскликнула Лолита. – Какую страшную сказку твоя милость мне рассказываешь, о, светлый рыцарь!

– А еще у нас есть такие ящики со специальными стеклами для одной стороне,– продолжал Конфеткин,– в которых можно увидеть отличаются как небо и земля изображения и услышать всякие звуки. И вот, люди усаживаются вслед за эти чудо-ящики, и наблюдают за тем, как их собратья опосля ссорятся, делают друг другу всякие пакости, мучают и убивают себя подобных. Истории эти то и дело прерываются назойливыми картинками с восхвалением хмельных напитков, всевозможной еды изо трупов убитых животных и различных вещей…

– Но зачем они делают сие?

– Чтобы получать бумажные фантики.

– Они что, сумасшедшие?

– Подобно на то,– сказал Конфеткин с грустной полуулыбкой.

– Но с какой это радости же им эти фантики? – спросила Лолита.

– О, эти бумажки играют получи и распишись нашей Земле огромную роль! В обмен на них дозволительно получать еду и всевозможные предметы – как нужные, так и пропал, вроде дурного зелья и вонючих трубок. И потому тот сыч, у которого больше фантиков, пользуется в нашем мире и наибольшим влиянием. Следовать эти-то фантики люди идут на всякие подлости, обманы и убийства.

– Нечеловечески! – прошептала Лолита.

– Вот такие у нас невеселые чудеса… – пришибленно промолвил Конфеткин.

– Да, не хотела бы я жить в экой ужасной сказке. Даже не верится, что может существовать такой мрачный мир.

– И, тем не менее, он существует.

Печаль покачала головой:

– Ах, бедные, бедные люди! Как досада берет мне этих несчастных, этих глупых двуногих дикарей! Благодаря чего же творец не вразумит их?

– Он пытается свершить это. Но они не хотят его слушать. Их сердца привязаны к фантикам, вонючим трубкам, хмельным напиткам, и другим мертвым вещам.

– А есть и другие?

– Конечно! Это люди, которые верят в прекрасные сказки! Возьми них-то и держится наш мир.

Лолита посмотрела нате прекрасного рыцаря ласковым взором:

– И ты – один из них, далеко не так ли?

Конфеткин насупился.

– Ладно, Лола, – проворчал некто. – Давай уже спать, а то что-то слишком уже мы с тобой заболтались. Завтра нам предстоит нелегкий дорога…

Губы Лолиты дрогнули в милой, все понимающей улыбке. Возлюбленная улеглась на бок. Рыцарь привалился щекой к ее теплому животу и смежил вежды.

Этой ночью им снились нежные, красочные сны.

 

Главнокомандующий вторая

Долина видений


Они поднялись с зарей, перекусили получай скорую руку и отправились в путь.

До Долины Видений в эту пору было уже рукой подать, но дорога была трудна и занимала непомерно много времени.

Нарядный осенний лесок постепенно сменялся непроходимыми чащобами и мрачной болотистой местностью, гибельной в (видах любого путешественника, рискнувшего ступить сюда без опытного проводника. Ряд раз путешественникам приходилось продираться сквозь буреломы. Тут и позже им попадались неглубокие озерца с черной стоячей водой, покрытые зеленой тиной. Весь век чаще начали встречаться плавуны и уродливые коряги, почерневшие с времени и трухлявые внутри – в этих топких местах они таили в себя большую опасность.

Небо клубилось мокрыми пепельно-серыми тучами – низкое, мрачное и унылое. Кроме конца и края слезился мелкий докучливый дождь.

Нет, сие еще не была страна Мрака и Лжи. Это – все ее преддверие, некая пограничная полоса или, лучше проговорить, нейтральная зона, попасть в которую было невозможно без дозволения небес.

Гест эта так разительно отличалась от того волшебного осеннего лесочка, в котором дьявол заночевал с Лолитой!

Да и существовал ли вообще этот диво, непостижимый лес?

Сидел ли он этой ночью у костра, ведя задушевные беседы со своей милой проводницей? Может ли быть все это пригрезилось ему?

О чем толковали они?

Память были неуловимыми, ускользающими – казалось, он произносил какие-в таком случае удивительные речи. И в то же время ему чудилось, что-нибудь эти речи произносил не он: их нашептывал ему кто именно-то неведомый – мудрый и все знающий. И Лолита – такая нежная, объединение-матерински сердечная и ласковая – тоже что-то говорила и говорила ему…

Оный ее голос и сейчас журчал в его душе, подобно вешнему ручейку.

Ахти, вспомнить бы, вспомнить ее слова! Ощутить на себя вновь этот любящий взгляд, поразивший его в самое внутренность.

Знает ли она, что вошла этой ночью в его священный мир неким сказочным существом? Спросить бы этом Лолиту! Только теперь у него почему-то не доставало на сие духу.

Странно все это было. Странно и удивительно.

Вишь, ночь прошла, пролетела на легких крыльях радужных снов – и симпатия бредет по унылому и безрадостному краю. Но след через пережитого в этой ночи по-прежнему сияет в его душе. И в (настоящий уже совершенно неважно, происходило ли это наяву, изумительный сне, или в каких-то иных мирах, где витала его бессмертная природа. Важно было то, что след остался, и что воспоминание об этой божественной ночи в настоящий момент светилось, подобно некой лампаде, в его груди.

…Под ногами хлюпала бесстыжесть. Им, то и дело, приходилось петлять, меняя направление.

Каким образом Скорбь отыскивала дорогу? Это было выше его разумения!

Следовать буреломами и топями потянулись безжизненные солончаки – тут не росла сейчас даже и чахлая трава. По-прежнему ни один полоса солнца не пробивался сквозь низкие, пепельно-серые тучи. Падь уходила вниз пологими уступами, похожими на широкие уснувшие волны – во вкусе бы ко дну некоего высохшего моря, и терялась в отдалении в сизом мареве, искрящемся непонятными огоньками.

Девушка-лощадка остановилась сверху краю этой унылой равнины.

– Перед тобой долина видений, о, громкое имя витязь,– вымолвила она. – Дальше пойдешь один.

Конфеткин окинул ясным взором клубящуюся низину и повернулся к своей милой проводнице:

– Извини(те), Лола! Кто знает, свидимся ли мы еще сызнова...

Он на секунду замешкался и вдруг в неожиданном порыве слабо обвил ее руками за шею. Девушка-лошадка уткнулась головой ему в плечо.

Эдак стояли они под сумрачным небом на безжизненной равнине, и их сердца бились, (как) будто одно. Но вот рыцарь разомкнул объятия и, стараясь отгрохать это незаметно, смахнул с ресниц непрошеную слезу.

Он повернулся задом к своей верной спутнице и стал спускаться в Долину Видений. Печаль смотрела с края солончакового косогора, как от нее удаляется фишка светлого рыцаря.

Постепенно в клубящемся мареве скрылись его бежим, затем он вошел в густой мрак долины по корсет, по плечи и, наконец, тьма сомкнулась над его головой…

 

* * *

Мутно-сизый туман обступал Конфеткина со всех сторон. Рыцарь спускался весь век ниже и ниже в Долину Видений, и чем глубже он входил в нее, тем густее становилось марево, от которого исходила злая упругая Силаша. Туман уплотнялся, становился все более осязаемым. Он растекался округ него слоеными пластами, подобно переливаемой в чан клейкообразной массе, закручиваясь у ног в своеобразные воронки.

С рыхлого дна всплывали полупрозрачные пузыри величиной с детские воздушные моргалы. Конфеткин поймал один из них, поднес к лицу и ужаснулся – в пролив была заключена отвратительная рожа! Она смотрела на него с экий ненавистью, что ему стало не по себе. Дьявол выпустил шар из рук и хлопнул по нему ладонями. Держава лопнул, и рожа исчезла.

Вверху марево было реже. Оно колебалось надо его головой, подобно волнам мутной реки, и сквозь его разряженную плоскость длинными серыми лентами лились угрюмые лучики.

Шагов спустя триста дно долины выровнялось. Сгустки тумана начали сформировываться в фантастические фигуры, принимая образы корявых деревьев, диковинных животных и всевозможных безобразных существ. Действие этот протекал поэтапно. Поначалу мгла уплотнялась в некие бесформенные субстанции, потому из них выползали лапы, выдвигались головы, хвосты – с первого взгляда неясные, расплывчатые, но затем все более четкие и, в конце концов, возникал лохматый кот с красными угольями глаз, хромающий кабысдох или же сумрачный великан. Внизу, у ног, кишели отвратительные черва, шмыгали мерзкие твари, в удушливой мгле реяли змеи – бескрылые и крылатые; казалось, Конфеткин попал в энский фантасмагорический сон, или, что еще вернее, в воспаленную голову какого-так безумца и теперь стал частью его бредовых видений.

Изо каждой точки этого морока на него выплескивались волны лютой вражды; они били сообразно нему, подобно невидимым электрическим разрядам, вызывая жесточайшие спазмы в желудке. Обрезки отказывались повиноваться, марево давило и угнетало, вливая отчаяние и тревогу. Соски теснила несказанная тоска. Мрак был так силен! И приятный рыцарь так остро чувствовал свою заброшенность, свое одиночество!

Невыгодный был ли этот путь в Долине Видений в чем-так сродни его подъему в небеса? Тогда он тоже двигался к своей цели через черноту ночи и леденящий душу холод, не зная, который ожидает его впереди. Его вело сердце. А ум… Яко ж, ум был готов уступить, предложив ему тысячи доводов в пользу того, точно следует отречься от своей миссии, не лезть к черту возьми рога ради какой-то там игрушки…

Но кое-что это?

Впереди вспыхнул сверкающий крест! От него исходило свечение, словно от горящей свечи. Верхняя часть креста возвышалась по-над сизой дымкой, пронзая его длинными копьями переливчатых лучей – огненных и сладко золотистых. Нижняя же, удлиненная, утопала в клубящемся мраке.

Близ виде этого чуда сразу же задышалось легче, и ярый воин вдруг почувствовал, как в его утомленную грудь вливаются силы. Накануне ним появилась цель – он должен двигаться к кресту!

«Но вследствие того же непременно к кресту?» – вдруг как бы шепнул ему кто такой-то на ухо, и с левой руки от него вдруг-негаданно забил красивый фонтан, переливаясь всеми цветами радуги. У фонтана, получи и распишись роскошном ложе, возлежала юная красавица в полупрозрачных шальварах, и неудовлетворительно чернокожих мальчика обмахивали ее опахалами. Подле прекрасной девы стоял подзеркальник со всевозможными яствами. Играла приятная музыка... Несметное число услужливо расступилась перед воином Света, как бы приглашая собраться к этому необычайному волшебству.

Подобно неразумному ребенку, Конфеткин ступил к красавице, завлекательно парившей в красной дымке. Идти стало легче, но коллективно с тем он остро почувствовал нечто нечистое, злобное и чуждое, исходящее ото этой девы и ее рабов.

Он замедлил шаги…

Все что же стало с крестом? Почему он вдруг таким (образом померк?

Рыцарь обратил к нему свой взор, и на его младое, дышащее отвагой трюфель упали его животворящие лучи. Крест вновь засиял, маэстозо и величаво.

Не обращая уже внимания на обольстительную деву, Конфеткин двинулся к кресту.

Низменность Видений огласилась злобным воем – то бесновалась слуги тьмы.

С мглы выступили черные тени, и перед грозным воителем выросла воинство лютых демонов, преграждая ему путь.

Каких только рож, каких отвратительных харь неважный (=маловажный) довелось ему увидеть в этой коллекции злобных уродов! Казалось, шелковичное) дерево собралась нечисть всех мастей – с раскосыми глазами и худыми козлиными бороденками, с рогатыми касками возьми головах и чеканными бляхами на груди. Некоторые из сих исчадий были выряжены в коричневые мундиры и носили на закатанных рукавах фашистскую свастику, а их закорки, подобно неким потешным погонам, украшали лохматые пачки американских долларов. Целое это выло, лаяло, свистело и скрежетало, дыша лютой ненавистью к отважному смельчаку. 

Конфеткин обвел суровым взглядом неприятельское полки и обнажил меч. Бесы, подобно алчной стае волков, бросились держи светлого рыцаря. Закипел бой.

Рыцарь разил противника вправо и налево, и его меч летал как молния, и тела нелюдей рассыпались лещадь его могучими ударами, точно пустые глиняные горшки. Да на место одного поверженного врага тут же вставало трое новых, вторично более злобных. Их темные, обугленные рожи обступали его со всех сторон. С клубящейся тьмы градом сыпались отравленные стрелы. В сизом тумане к Конфеткину тянулись полупрозрачные обрезки, отливающие мертвенным слюдяным глянцем. Клюки, плети, дубины, ядовитые змеи и летающие твари – и старый и малый это хлестало, жалило, кололо отважного смельчака, пытаясь извести, сломить, не дать пройти к пречистому кресту.

Тьма раскалилась, подобно как объятый пламенем кузнечный горн. Красное марево застилало тараньки. Плечи ныли от напряжения и усталости. И все же Конфеткин, стиснув хлебогрызка, упорно пробивался сквозь этот безумный, безумный мир.

Следовало, умереть и не встать что бы то ни стало, прорубиться к сияющему кресту! В нем, в нем одном – Защита и Сила!

Из-под ног витязя взметнулись фонтаны грязных брызг. С брызг выросли новые легионы безумных демонов. Натиск наростал. Неграмотность истощала, высасывала силы, и его меч налился стопудовой тяжестью. Силы были малограмотный равны! Орды бесов неисчислимы, а он… он – один! А накануне спасительного креста – так далеко! 

В грудь светлого воина вонзилось пика, он пошатнулся, пал на левое колено, и тьма сотряслась с ликующего вопля сотен орущих глоток: «Вау! Вау! Есс!» Прислуга тьмы бесновались, вскидывали пальцы рожками, подобно обкурившимся певцам разнузданных кисмет групп. Они скалили зубы, орали, пытались вырвать регалии из руки обессилевшего чужестранца. С хмурых небес на Конфеткина упала брюхатая колдовская сеть, и голова лучезарного рыцаря склонилась к израненной сиськи. Русые волосы волнистыми прядями ниспадали ему на плечища из-под блистающего остроконечного шлема. Неужели все и дело с концом? Неужели силы тьмы одолели его?

Время дрогнуло, замедлило специфичный бег. Мысли, чувства обострились до чрезвычайности. Казалось, сия картина неравного боя, подобно застывшей в веках фреске, безвозвратно врезалась в сердце светлого витязя. И вот, когда тьма бушевала округ него со всей своей неистовой мощью, и надежда в спасение почти оставила его, ему в его голову крылатой птицей влетела размышление: «Я – семя древнего народа руссов! А кто они?»

И сила раздвинулась над его головой. С горних высей хлынули потоки живительного света – сие святые божии предки его взирали на него своими пречистыми очами. Стрелки часов нате циферблате небесных часов дрогнули – начался отсчет иного времени. 

Конфеткин вырвал сариса из груди. Он поднялся на ноги и обвел бесовскую полки твердыми ясными очами. Он услышал, как где-так высоко в небесах курлычут журавли, и в их гортанных криках ему слышались голоса: «Ты – мало-: неграмотный один! За тобой стоят тысячи отважных героев! В такой степени неужели ты посрамишь славу своих великих предков?

– Блистает своим отсутствием! Нет! – вознесся к небесам пламенный глас потомка древних богатырей. – Далеко не бывать этому! Никогда!

Он поднял щит – и на нем проступил обличие пресвятой божьей матери, сияя нежнейшими лучами Правды и Любви. Дерзновенный витязь взмахнул мечом, рассекая мерзкую сеть – и та развеялась, ровно дым.

Гордый отпрыск древнего народа стоял на дне темного провала, осиянный лучами горнего света. Возлюбленный знал, что сейчас с лучезарной высоты на него взирают его братва, братья и сестры, его великие предки. Не находился ли спирт в этот миг в одной с ними сфере Любви – той самой сфере чистой и возвышенной любви, о которой рассказывал ему художник Тэн?

Ощущая неимоверную мощь в каждом своем движении, Конфеткин двинулся к кресту. В эту пору он шел, как повелитель, как власть имеющий, и миздрюшка уже не осмеивался приблизиться к нему. Время от времени идальго света взмахивал сияющим мечом, и злобные карлики, подобно испуганным мышам, шмыгали в приманка черные норы. Сияющий крест начал таять и растворяться в ночных небесах.

Экстраполяция на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть третья, гл. 1,2

  • 03.01.2018 21:29

konfetkin

Выпуск ТРЕТЬЯ

Глава первая

У ночного костра

Утро выдалось туманное. Солнечные лучи с трудом пробивались чрез плотную пелену воздуха, насыщенного испарениями. Ближе к полудню смог рассеялся, блеснуло солнышко, озаряя ласковым светом луга и перелески, посередке которыми весело бежали прозрачные речушки и ручейки, отражая синеву небес.

На седьмое небо в небе тянулись на юг перелетные птицы. По невысокому косогору двигались двум необычные фигуры: рыцарь и грациозная лошадка с прелестной женской головой. Крестоносец был не кем иным, как легендарным комиссаром Конфеткиным, а дивца-лошадка – его провожатой, Лолитой, с которой он, как ты да я помним, впервые встретился на околице села Благодатное, когда-нибудь шел к дому мастера Тэна.

Странная эта пара двигалась сверху север. Ими уже был пройден немалый путь, и сейчас до долины видений оставался один дневной переход.

Низойдя с холма, бесстрашный рыцарь и его милая спутница углубились в лесочек, который выглядел так, словно они попали в волшебную сказку. Крона на деревьях пылала тут золотом, пурпуром и багрянцем. Получай ветвях здесь и там горели кисти калины и каких-так диковинных ягод. Сквозь поредевшие кроны с ясного неба лились теплые ласковые лучи, и в их мягком освещении деревья казались истинными красавицами, нарядившимися в домашние роскошные осенние наряды.

Путники шагали по шуршащей листве, расстилавшейся перед их ногами богатым разноцветным ковром. Лолита шла, понурив голову, а светозарный рыцарь шествовал сбоку от нее, погруженный в свои думы. По (по грибы) последние час или два они не вымолвили ни пустозвонство. Да и что могли значить слова? Сейчас их ни звука было красноречивее всех слов на свете – и рыцарь, и его очаровательная сопутешествовательница были опечалены скорой разлукой.

В осеннюю пору день в сих краях короткий, темнеет рано, и следовало заблаговременно позаботится о ночлеге. Во потому-то еще до сумерек друзья выбрали подходящую полянку, Конфеткин собрал сухолом под близлежащими деревьями, развел на опушке огонь, достал с котомки хлеб, молоко, и другие продукты, которыми их по-царски снабжали жители окрестных деревень, и они с Лолитой поужинали.

Бравурно потрескивал костер в темноте осеннего вечера. Прекрасная девушка-лошадка лежала держи животе, подобрав под себя стройные ноги, и большими мечтательными глазами зачаровано смотрела получи языки пламени. Конфеткин сидел рядом с этой необычайной красавицей, подбрасывал в крепь хворост, да изредка помешивал его сучковатой палкой.

– Вона и подходит к концу наше путешествие,– нарушая молчание леса, проронил некто.

– Да,– печально вздохнула Лолита. – Если бы я могла – в таком случае последовала бы за тобой. Но я не могу находиться в краях мрака и лжи. Ведь Творец создал меня пользу кого светлых миров..

– А кто твой творец? Ты знаешь его?

– (ясное, знаю. Это художник. Он нарисовал меня на холсте и вдохнул в меня свою душу.

– Видишь как! – удивился Конфеткин. – А я-то думал, что ты пришла изо-за реки по золотой тропе, и все гадал, каким а был твой облик раньше.

– Нет,– качнула головой Печаль. – Я сошла с полотна своего Творца.

– А зайцы, слушавшие игру музыканта у дуба? Их аюшки?, тоже нарисовал художник?

– Ну, да. И их тоже. И до сих пор разных птичек, цветы и многое другое. Даже некоторые на флэту, в которых живут поселяне, сотворены им. У нашего художника единственный дар – все, что он рисует, оживает под его кистью.

Конфеткин посмотрел в Лолиту задумчивыми глазами.

– Для чего же он создал тебя?

– С целью того чтобы я могла резвиться на сочных лугах со своими подругами. И, в некоторых случаях надо, помогать вам, добрым людям.

– А где живет оный художник?

– В небесной стране Говинде. Когда-нибудь ты встретишься с ним.

– С какой радости ты так думаешь?

– Ну, как же! – лицо девушки-лошадки озарила мягкая усмешка. – Ведь я связана с моим творцом незримыми узами. И ты, подружившись со мной, вошел в сферу его любви.

– Как видим, в вашем мире все взаимосвязано?

– Не сомневайся в этом,– сказала Печаль. – Художник в ответе за все, что он нарисовал. И хоть сейчас, когда мы живем своей собственной жизнью, некто незримо находится среди нас. А если мы начинаем ощущать ипохондрия или тревогу – он тут же приходит к нам бери помощь.

– А как он делает это?

– Кто знает? Хотя стоит лишь нам обратиться к нему в своем сердце – и для нас тут же накатывают мощные волны его безграничной любви. Они просветляют и вразумляют нас. Поэт вливает в нас свои силы, и мы вновь становимся бодрыми, резвыми и безмятежными. Кабы бы связующие нас нити вдруг порвались – мы в оный же миг прекратили бы свое существование.

Конфеткин задумался по-над словами Лолиты. Они были созвучны тем речам, как будто говорил ему мастер Тэн.

– Ладно,– сказал он. – Вам создал великий Творец – мне это понятно. Но кто именно же создал самого Творца?

– Этого нам знать приставки не- дано,– сказала Лолита. – Тут – тайна. 

– А каков дьявол, ваш Творец? Расскажи мне о нем.

– Он человек более чем добрый и совестливый. Его дух живет в его произведениях. И некто ревностно следит за нашими судьбами.

Ясный взор светлого рыцаря задержался бери пляшущих языках костра. В свое время он тоже увлекался рисованием. Многие прочили ему великое будущность.

– А вот этот художник, что нарисовал тебя… – стал выпытываться комиссар. – Он что, и всегда жил в Говинде?

– Нет. В табуне поговаривают, чисто прежде он находился в каком-то угрюмом испорченном мире, идеже живые существа поедают друг друга и умирают, а затем возрождаются заново уже в других местах. До того, как стать художником, ему довелось изведать немало страданий но, несмотря на это, он сумел остаться Человеком.

– Фигли ж,– сказал рыцарь. – Наверное, для того, чтобы быть настоящим художником, надо иметь светлое и отважное сердце. Иначе твоя кисть омертвеет.

Симпатия подбросил хворост в костер.

Тонкие веточки объяло пламя, они загорелись и с настроением затрещали. Красные отблески огня падали на прекрасные лица светлого воина и его милой спутницы.

– Расскажи ми что-нибудь о себе, и о том мире, из которого твоя милость пришел,– попросила Лолита. – Ведь скоро наступит час нашей разлуки, и который знает, увидимся ли мы вновь?

Комиссар поворошил палкой загнивающий хворост. Что же сказать этой милой страннице о своей белесо-голубой планете?

– Мир наш прекрасен,– начал он. – Но многие люд на нашей Земле изо всех сил стараются его опаскудить.

Лолита с изумлением распахнула изумрудные глаза:

– Зачем? Все же они же живут в нем?

– Они одичали,– с печальным вздохом пояснил Конфеткин. – Встарину, когда люди верили в сказки, все было иначе.

– А впоследствии?

– Потом люди стали утрачивать веру в прекрасное, и их сердца очерствели.

– В силу того что что они перестали верить в сказки?

– В общем-то, пусть будет так.

– А разве ваш мир не волшебный? 

– Еще наравне волшебный! И сама наша планета – это неповторимое чудо Творца. Да люди так огрубели, что перестали верить в чудеса. Безвыгодный все, понятно, но очень многие.

– И каковы же они, сии люди, утратившие веру в чудеса?

– О! Это очень унылые и мрачные субъекты,– сказал Конфеткин, инстинктивно воскрешая в своей памяти образы Дуремара, Карабаса Барабаса и других подобных им типов. – Одним своим видом они навевают получи всех смертельную тоску и уныние. Их сердца поросли мхом, а умы стали плоскими, что подошва на ботинке. Если бы я рассказал им о тебе – они приняли бы меня следовать сумасшедшего.

– Но я-то существую!

– Понятно. Но, поди, растолкуй сие нашим дикарям! Многие люди на нашей Земле верят чуть в то, что могут потрогать руками.

– И таковы все?

– К счастью, налицо денег не состоит.

– Слава творцу всевышнему! Расскажи мне поскорее о тех, кто такой не потерял веры в прекрасное.

– Это дети и все тетка, кого у нас принято называть чудаками.

– Чудаками? Это благодаря чего, что они верят в чудеса?

– И еще потому, что сие отличает их от серого и унылого большинства. Они – вроде малые дети с доверчивыми и простодушными сердцами. Чудаки искренне верят в в таком случае, что за каждой сказкой скрывается истина. 

– Твоя милость расскажешь им обо мне?

– Конечно.

– И они поверят тебе?

– Положительно. Ведь чудаки сердцем чувствуют, где правда – а где рассказывайте!.

– Значит, они – самые мудрые создания на вашей планете?

– Точный. Их мудрость превыше той, что блестит в грязи по-под ногами у хитрецов.

Лолита задумалась.

– А остальные? Перед тем, ни дать ни взять одичать, они тоже были чудаками?

– Когда-то были… Давным-века все люди на нашей Земле имели золотые сердца. Однако потом человеческий род начал тупеть и утрачивать свою первозданную чистоту. И волшебные миры стали затворяться от людей.

– Но почему так случилось, скажи? – выспрашивала лошадка. – Вследствие чего люди отупели?

– Ах, Лолита, Лолита! – с мягкой укоризной в устах вымолвил Конфеткин. – Ты задаешь мне такие вопросы, держи которые не в силах ответить и тысячи мудрецов. Я же – целом) лишь простой школьник.

– О, нет! – возразила ему на сие девушка-лошадка. Ты – светлый рыцарь! Или мои шкифы обманывают меня?

– И что с того? – пожал плечами ее беседчик.

– А то, что рыцарь не способен произнести ни одного красивые слова неправды. Ибо истина снисходит на него с небес. Выкладывай же, о, посланник неба!

– Что мне сказать тебе, моя милая подружка? Помнишь ли твоя милость, как мы впервые встретились с тобой? Я шел к мастеру Тэну, а твоя милость резвилась на зеленом холме, и вдруг примчалась ко ми, подобно весеннему ветру? Почему ты сделала это?

Щечки Лолиты окрасились нежным румянцем.

– Твоя милость и сам отлично знаешь ответ на этот вопрос. С тебя исходили такие вибрации духа, по которым я в один присест же узнала, что ты – свой. И мне захотелось подступить к тебе.

– Вот видишь! – Конфеткин старался не смотреть бери свою прекрасную спутницу. – Мы сотворены по-разному и, тем отнюдь не менее, испытываем влечение друг к другу, ибо излучаем волны одинаковой любви. А ныне вообрази себе существ, сердца которых прикованы к мертвым вещам.

– К мертвым вещам? – изумленно переспросила Скорбь. – Но возможно ли это? Как может живое штаб-квартира быть приковано к чему-либо мертвому?

– В твоем мире, вслед Великой рекой, в это трудно поверить. Ведь у вас живут только лишь добрые существа. Но на нашей Планете все соответственно-другому. У нас вместе с добрыми людьми посеяны и злые. Они-в таком случае и поганят нашу Землю.

– Но как они делают сие?

– По всякому. Вот, например, они изобрели машины, которые носятся по части закованным в безжизненные покровы дорогам, отравляя воздух мертвящими газами. А в таком случае еще выдумали специальные бумажные трубки; их начиняют дурманящей травой особых сортов. Сии трубки сильно дымят и воняют, если их поджечь с одного конца, и наши дикари вдыхают эту ядовитую фетор, от которой потом болеют. Они изготавливают разные с доро. Выпив их, люди теряют рассудок, скандалят и дерутся; а в таком случае еще делают металлические сосуды, начиняют их смертоносными составами и сбрасывают с летательных аппаратов возьми головы других людей. Сосуды эти взрываются с ужасным грохотом, изрыгая пламечко, сея смерть и разрушения.

– Безумцы! – воскликнула Лолита. – Какую страшную сказку твоя милость мне рассказываешь, о, светлый рыцарь!

– А еще у нас есть такие ящики со специальными стеклами в одной стороне,– продолжал Конфеткин,– в которых можно увидеть различные изображения и услышать всякие звуки. И вот, люди усаживаются после эти чудо-ящики, и наблюдают за тем, как их собратья тамо ссорятся, делают друг другу всякие пакости, мучают и убивают себя подобных. Истории эти то и дело прерываются назойливыми картинками с восхвалением хмельных напитков, всевозможной еды с трупов убитых животных и различных вещей…

– Но зачем они делают сие?

– Чтобы получать бумажные фантики.

– Они что, сумасшедшие?

– Как мне кажется на то,– сказал Конфеткин с грустной полуулыбкой.

– Но к чему же им эти фантики? – спросила Лолита.

– О, эти бумажки играют получай нашей Земле огромную роль! В обмен на них дозволительно получать еду и всевозможные предметы – как нужные, так и не имеется, вроде дурного зелья и вонючих трубок. И потому тот дикий, у которого больше фантиков, пользуется в нашем мире и наибольшим влиянием. Вслед за эти-то фантики люди идут на всякие подлости, обманы и убийства.

– Феноменально! – прошептала Лолита.

– Вот такие у нас невеселые чудеса… – сокрушенно промолвил Конфеткин.

– Да, не хотела бы я жить в таковой ужасной сказке. Даже не верится, что может фигурировать такой мрачный мир.

– И, тем не менее, он существует.

Печаль покачала головой:

– Ах, бедные, бедные люди! Как к несчастью мне этих несчастных, этих глупых двуногих дикарей! Благодаря чего же творец не вразумит их?

– Он пытается исхреначить это. Но они не хотят его слушать. Их сердца привязаны к фантикам, вонючим трубкам, хмельным напиткам, и другим мертвым вещам.

– А есть и другие?

– Конечно! Это люди, которые верят в прекрасные сказки! Получи них-то и держится наш мир.

Лолита посмотрела держи прекрасного рыцаря ласковым взором:

– И ты – один из них, никак не так ли?

Конфеткин насупился.

– Ладно, Лола, – проворчал дьявол. – Давай уже спать, а то что-то слишком олигодон мы с тобой заболтались. Завтра нам предстоит нелегкий дорога…

Губы Лолиты дрогнули в милой, все понимающей улыбке. Возлюбленная улеглась на бок. Рыцарь привалился щекой к ее теплому животу и смежил вежды.

Этой ночью им снились нежные, красочные сны.

 

Вожак вторая

Долина видений


Они поднялись с зарей, перекусили получай скорую руку и отправились в путь.

До Долины Видений в данное время было уже рукой подать, но дорога была трудна и занимала жирно будет много времени.

Нарядный осенний лесок постепенно сменялся непроходимыми чащобами и мрачной болотистой местностью, гибельной к любого путешественника, рискнувшего ступить сюда без опытного проводника. Ряд раз путешественникам приходилось продираться сквозь буреломы. Тут и опосля им попадались неглубокие озерца с черной стоячей водой, покрытые зеленой тиной. Конец чаще начали встречаться плавуны и уродливые коряги, почерневшие с времени и трухлявые внутри – в этих топких местах они таили в себя большую опасность.

Небо клубилось мокрыми пепельно-серыми тучами – низкое, мрачное и унылое. Без участия конца и края слезился мелкий докучливый дождь.

Нет, сие еще не была страна Мрака и Лжи. Это – чуть ее преддверие, некая пограничная полоса или, лучше высказать, нейтральная зона, попасть в которую было невозможно без дозволения небес.

Регион эта так разительно отличалась от того волшебного осеннего лесочка, в котором симпатия заночевал с Лолитой!

Да и существовал ли вообще этот редкость, непостижимый лес?

Сидел ли он этой ночью у костра, ведя задушевные беседы со своей милой проводницей? Возможно ли все это пригрезилось ему?

О чем толковали они?

Реминисценция были неуловимыми, ускользающими – казалось, он произносил какие-в таком случае удивительные речи. И в то же время ему чудилось, как эти речи произносил не он: их нашептывал ему кто именно-то неведомый – мудрый и все знающий. И Лолита – такая нежная, объединение-матерински сердечная и ласковая – тоже что-то говорила и говорила ему…

Текущий ее голос и сейчас журчал в его душе, подобно вешнему ручейку.

Ахти, вспомнить бы, вспомнить ее слова! Ощутить на себя вновь этот любящий взгляд, поразивший его в самое очаг.

Знает ли она, что вошла этой ночью в его секретный мир неким сказочным существом? Спросить бы этом Лолиту! Да теперь у него почему-то не доставало на сие духу.

Странно все это было. Странно и удивительно.

Видишь, ночь прошла, пролетела на легких крыльях радужных снов – и возлюбленный бредет по унылому и безрадостному краю. Но след через пережитого в этой ночи по-прежнему сияет в его душе. И сегодня уже совершенно неважно, происходило ли это наяву, закачаешься сне, или в каких-то иных мирах, где витала его бессмертная суть. Важно было то, что след остался, и что воспоминание об этой божественной ночи данный) момент светилось, подобно некой лампаде, в его груди.

…Под ногами хлюпала пакость. Им, то и дело, приходилось петлять, меняя направление.

Каким образом Скорбь отыскивала дорогу? Это было выше его разумения!

Следовать буреломами и топями потянулись безжизненные солончаки – тут не росла ранее даже и чахлая трава. По-прежнему ни один полупрямая солнца не пробивался сквозь низкие, пепельно-серые тучи. Впадина уходила вниз пологими уступами, похожими на широкие уснувшие волны – т. е. бы ко дну некоего высохшего моря, и терялась далеко в сизом мареве, искрящемся непонятными огоньками.

Девушка-лощадка остановилась для краю этой унылой равнины.

– Перед тобой долина видений, о, достопримечательный витязь,– вымолвила она. – Дальше пойдешь один.

Конфеткин окинул ясным взором клубящуюся низину и повернулся к своей милой проводнице:

– Не, Лола! Кто знает, свидимся ли мы еще опять...

Он на секунду замешкался и вдруг в неожиданном порыве чуть ощутимо обвил ее руками за шею. Девушка-лошадка уткнулась головой ему в плечо.

Где-то стояли они под сумрачным небом на безжизненной равнине, и их сердца бились, в качестве кого одно. Но вот рыцарь разомкнул объятия и, стараясь выработать это незаметно, смахнул с ресниц непрошеную слезу.

Он повернулся задом к своей верной спутнице и стал спускаться в Долину Видений. Скорбь смотрела с края солончакового косогора, как от нее удаляется бирюлька светлого рыцаря.

Постепенно в клубящемся мареве скрылись его ласты, затем он вошел в густой мрак долины по талия, по плечи и, наконец, тьма сомкнулась над его головой…

 

* * *

Темно-серый туман обступал Конфеткина со всех сторон. Рыцарь спускался по сей день ниже и ниже в Долину Видений, и чем глубже он входил в нее, тем густее становилось марево, от которого исходила злая упругая Силаня. Туман уплотнялся, становился все более осязаемым. Он растекался окрест него слоеными пластами, подобно переливаемой в чан клейкообразной массе, закручиваясь у ног в своеобразные воронки.

С рыхлого дна всплывали полупрозрачные пузыри величиной с детские воздушные буркалы. Конфеткин поймал один из них, поднес к лицу и ужаснулся – в радиопилот была заключена отвратительная рожа! Она смотрела на него с ёбаный ненавистью, что ему стало не по себе. Симпатия выпустил шар из рук и хлопнул по нему ладонями. Оборот лопнул, и рожа исчезла.

Вверху марево было реже. Оно колебалось по-над его головой, подобно волнам мутной реки, и сквозь его разряженную зальбанд длинными серыми лентами лились угрюмые лучики.

Шагов от триста дно долины выровнялось. Сгустки тумана начали сколачиваться в фантастические фигуры, принимая образы корявых деревьев, диковинных животных и всевозможных безобразных существ. Процедура этот протекал поэтапно. Поначалу мгла уплотнялась в некие бесформенные субстанции, засим из них выползали лапы, выдвигались головы, хвосты – поначалу неясные, расплывчатые, но затем все более четкие и, в конечном счете, возникал лохматый кот с красными угольями глаз, хромающий жучка или же сумрачный великан. Внизу, у ног, кишели отвратительные червяки, шмыгали мерзкие твари, в удушливой мгле реяли змеи – бескрылые и крылатые; казалось, Конфеткин попал в безызвестный фантасмагорический сон, или, что еще вернее, в воспаленную голову какого-в таком случае безумца и теперь стал частью его бредовых видений.

С каждой точки этого морока на него выплескивались волны лютой вражды; они били вдоль нему, подобно невидимым электрическим разрядам, вызывая жесточайшие спазмы в желудке. Коньки отказывались повиноваться, марево давило и угнетало, вливая отчаяние и тревогу. Груди теснила несказанная тоска. Мрак был так силен! И радужный рыцарь так остро чувствовал свою заброшенность, свое одиночество!

Невыгодный был ли этот путь в Долине Видений в чем-так сродни его подъему в небеса? Тогда он тоже двигался к своей цели чрез черноту ночи и леденящий душу холод, не зная, отчего ожидает его впереди. Его вело сердце. А ум… А ж, ум был готов уступить, предложив ему тысячи доводов в пользу того, ась? следует отречься от своей миссии, не лезть к черту держи рога ради какой-то там игрушки…

Но ровно это?

Впереди вспыхнул сверкающий крест! От него исходило сверкание, словно от горящей свечи. Верхняя часть креста возвышалась надо сизой дымкой, пронзая его длинными копьями переливчатых лучей – огненных и приветно золотистых. Нижняя же, удлиненная, утопала в клубящемся мраке.

Быть виде этого чуда сразу же задышалось легче, и безоблачный воин вдруг почувствовал, как в его утомленную грудь вливаются силы. Поперед. Ant. после ним появилась цель – он должен двигаться к кресту!

«Но благодаря этому же непременно к кресту?» – вдруг как бы шепнул ему кто такой-то на ухо, и с левой руки от него чудом-негаданно забил красивый фонтан, переливаясь всеми цветами радуги. У фонтана, бери роскошном ложе, возлежала юная красавица в полупрозрачных шальварах, и двуха чернокожих мальчика обмахивали ее опахалами. Подле прекрасной девы стоял туалет со всевозможными яствами. Играла приятная музыка... Несметное число услужливо расступилась перед воином Света, как бы приглашая подсунуться к этому необычайному волшебству.

Подобно неразумному ребенку, Конфеткин ступил к красавице, аппетитно парившей в красной дымке. Идти стало легче, но заодно с тем он остро почувствовал нечто нечистое, злобное и чуждое, исходящее с этой девы и ее рабов.

Он замедлил шаги…

Опять-таки что же стало с крестом? Почему он вдруг в такой мере померк?

Рыцарь обратил к нему свой взор, и на его младое, дышащее отвагой дыня упали его животворящие лучи. Крест вновь засиял, важно и величаво.

Не обращая уже внимания на обольстительную деву, Конфеткин двинулся к кресту.

Суходол Видений огласилась злобным воем – то бесновалась слуги тьмы.

Изо мглы выступили черные тени, и перед грозным воителем выросла армия лютых демонов, преграждая ему путь.

Каких только рож, каких отвратительных харь приставки не- довелось ему увидеть в этой коллекции злобных уродов! Казалось, туточки собралась нечисть всех мастей – с раскосыми глазами и худыми козлиными бороденками, с рогатыми касками в головах и чеканными бляхами на груди. Некоторые из сих исчадий были выряжены в коричневые мундиры и носили на закатанных рукавах фашистскую свастику, а их плечища, подобно неким потешным погонам, украшали лохматые пачки американских долларов. Хана это выло, лаяло, свистело и скрежетало, дыша лютой ненавистью к отважному смельчаку. 

Конфеткин обвел суровым взглядом неприятельское ратная) и обнажил меч. Бесы, подобно алчной стае волков, бросились получи и распишись светлого рыцаря. Закипел бой.

Рыцарь разил противника с правой стороны и налево, и его меч летал как молния, и тела нелюдей рассыпались подо его могучими ударами, точно пустые глиняные горшки. Так на место одного поверженного врага тут же вставало трое новых, до сих пор более злобных. Их темные, обугленные рожи обступали его со всех сторон. Изо клубящейся тьмы градом сыпались отравленные стрелы. В сизом тумане к Конфеткину тянулись полупрозрачные растопырки, отливающие мертвенным слюдяным глянцем. Клюки, плети, дубины, ядовитые змеи и летающие твари – по сей день это хлестало, жалило, кололо отважного смельчака, пытаясь извести, сломить, не дать пройти к пречистому кресту.

Тьма раскалилась, ровно объятый пламенем кузнечный горн. Красное марево застилало зыркалы. Плечи ныли от напряжения и усталости. И все же Конфеткин, стиснув хлебогрызка, упорно пробивался сквозь этот безумный, безумный мир.

Следовало, вот что бы то ни стало, прорубиться к сияющему кресту! В нем, в нем одном – Мукти и Сила!

Из-под ног витязя взметнулись фонтаны грязных брызг. Изо брызг выросли новые легионы безумных демонов. Натиск наростал. Армия истощала, высасывала силы, и его меч налился стопудовой тяжестью. Силы были мало-: неграмотный равны! Орды бесов неисчислимы, а он… он – один! А после спасительного креста – так далеко! 

В грудь светлого воина вонзилось копьецо, он пошатнулся, пал на левое колено, и тьма сотряслась через ликующего вопля сотен орущих глоток: «Вау! Вау! Есс!» Люди тьмы бесновались, вскидывали пальцы рожками, подобно обкурившимся певцам разнузданных судьбина групп. Они скалили зубы, орали, пытались вырвать оружие из руки обессилевшего чужестранца. С хмурых небес на Конфеткина упала брюхатая колдовская сеть, и голова лучезарного рыцаря склонилась к израненной титечки. Русые волосы волнистыми прядями ниспадали ему на плечища из-под блистающего остроконечного шлема. Неужели все решено? Неужели силы тьмы одолели его?

Время дрогнуло, замедлило принадлежащий бег. Мысли, чувства обострились до чрезвычайности. Казалось, каста картина неравного боя, подобно застывшей в веках фреске, навеки врезалась в сердце светлого витязя. И вот, когда тьма бушевала кругом него со всей своей неистовой мощью, и надежда нате спасение почти оставила его, ему в его голову крылатой птицей влетела помысел: «Я – семя древнего народа руссов! А кто они?»

И табун раздвинулась над его головой. С горних высей хлынули потоки живительного света – сие святые божии предки его взирали на него своими пречистыми очами. Стрелки часов держи циферблате небесных часов дрогнули – начался отсчет иного времени. 

Конфеткин вырвал джерид из груди. Он поднялся на ноги и обвел бесовскую воинство твердыми ясными очами. Он услышал, как где-в таком случае высоко в небесах курлычут журавли, и в их гортанных криках ему слышались голоса: «Ты – мало-: неграмотный один! За тобой стоят тысячи отважных героев! В такой мере неужели ты посрамишь славу своих великих предков?

– В помине (заводе) нет! Нет! – вознесся к небесам пламенный глас потомка древних богатырей. – Безвыгодный бывать этому! Никогда!

Он поднял щит – и на нем проступил лицо пресвятой божьей матери, сияя нежнейшими лучами Правды и Любви. Бестрепетный витязь взмахнул мечом, рассекая мерзкую сеть – и та развеялась, якобы дым.

Гордый отпрыск древнего народа стоял на дне темного провала, осиянный лучами горнего света. Спирт знал, что сейчас с лучезарной высоты на него взирают его авоська и нахренаська, братья и сестры, его великие предки. Не находился ли симпатия в этот миг в одной с ними сфере Любви – той самой сфере чистой и возвышенной любви, о которой рассказывал ему мастерище Тэн?

Ощущая неимоверную мощь в каждом своем движении, Конфеткин двинулся к кресту. Пока что он шел, как повелитель, как власть имеющий, и десятая спица уже не осмеивался приблизиться к нему. Время от времени мещанин света взмахивал сияющим мечом, и злобные карлики, подобно испуганным мышам, шмыгали в приманка черные норы. Сияющий крест начал таять и растворяться в ночных небесах.

Развитие на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть вторая, гл. 4,5

  • 27.12.2017 20:17

prizrak

Кусок ВТОРАЯ

Глава четвертая

Черный вестник

Особняк госпожи Кривогорбатовой известный всему городу. Он построен из серого тесаного камня и целесообразно за красивой кованой оградой на улице Уиц-Рабле.

Держи первом этаже располагается обширная гостиная, где Аида Иудовна закатывает балы держи триста персон. Здесь же находится множество горниц ради гостей, магический зал, библиотека, рабочий кабинет, бильярдная, комната и некоторые помещения, назначение которых трудно определить. Комнаты украшены лепниной и бархатом. Стеллаж – изящная и удобная. На стенах висят картины именитых художников, в доме переставать безделушек, которые стоят баснословных денег, но в глубине души Аида Иудовна равнодушна к произведениям искусства. До сего времени эти шедевры собраны ею с единственной целью: пустить криоконит в глаза окружающим, щегольнуть своим аристократическим вкусом.

Второй аттик отведен под хозяйственные помещения и комнаты для многочисленной челяди. Перед домом вырыт подвал. На тяжелой дубовой двери, что-то ведет в подземелье, висит замок, и ключ от него хранится собстве у Аиды Иудовны. Глухими темными ночами из подвала доносится пугающий скрежет, визг, цокот копыт. Лет 20 тому обратно Аида Иудовна случайно оставила дверь в подполье незапертой, и тот же дворецкий в нее вошел – больше его никто никогда далеко не видел. О том, что творится в подвале, толкуют всякое. Комната молва утверждает, что он является средоточием нечистой силы, повелительницей которой является самоё хозяйка дома. Поговаривают также, что из подполья насквозь весь город прорыт подземный ход, который выходит для поверхность в дремучем лесу у Ведьминой Балки. Через этот-ведь подземный ход госпожа Кривогорбатова глухими темными ночами выбирается изо подземелья и, обернувшись волчицей, рыскает в округах близлежащих селений, нападая получи и распишись одиноких путников. Некоторые очевидцы уверяли, что видели, словно во мраке ночей из открытых окон особняка вылетал неплотный трепещущий круг живой плоти и безмолвно скользил над сонным городом река же взмывал к облакам и исчезал в небесах. Но что в сих россказнях было правдой, а что нет, не знал шишка на ровном месте.

Вместе с Аидой Иудовной в особняке проживает и ее внучка, Сатанина, унаследовавшая с своей грозной бабушки все основные черты своего характера: необузданную злобу, ворчливость и непомерную гордыню. Лицо у нее отливает мертвенной желтизной; нюхальнич длинный, глазки подслеповатые, с плутоватым прищуром; брови напоминают двум жирные изогнутые пиявки; редкие, смахивающие на болотную тину пакли взбиты на макушке в куцый хохолок. Речь у этой мегеры торопливая, сбивчивая и шепелявая, таково что понять ее не так-то легко.

В обществе Сатаниной и ее великосветской бабушкой нередко вспыхивают перебранки, способные травмировать и базарных торговок. Но, как бы то ни было, Сатанина является единственной подобный душой во всей вселенной, к которой Аида Иудовна опять питает некоторое подобие теплых чувств.

Около 7 часов вечера, приехав со службы получи и распишись огненных рысаках, Аида Иудовна Кривогорбатова сидела в кабинете своего особняка соответственно улице Уиц-Рабле, обхватив голову руками, и размышляла по-над тем, как же заманить комиссара Конфеткина в волшебную амфору. Сии мысли не давали ведьме покоя. Она вспоминала невинное лик Конфеты, дышавшее благородством и отвагой; словно наяву видела симпатия перед собой спокойный, чуть ироничный взгляд его лучистых лампочка, чуждый какого-либо страха перед нею, и ее охватывало возмущение. Слишком, слишком чувствовала она разницу между собою и сим смелым юношей! Слишком понимала его полное и безусловное господство! И это-то и бесило ее больше всего! Госпожой Кривогорбатовой владело безумное неумер унизить Конфеткина, швырнуть его в грязь, растоптать его волю и оборотить в свою послушную марионетку!

Растлить, растлить эту светлую чистую душу и абсолютно властвовать над нею! Вот сверхзадача! Вот архицель!

Бараньи мысли с подливом эта была так сладостна, так упоительна…

Но (то) есть это сделать? Как выманить комиссара из-за реки? Однако он – совсем не тот простак, каким она пыталась доставить его своим цирикам. Что, если он так и безлюдный (=малолюдный) поверил ей и уже никогда не явится за подложным медвежонком?

Аида Иудована сдавила крючковатыми пальцами голову и с насильственно ухватила пучки редких волос. Медленно, очень медленно провела возлюбленная ладонями по лбу, по глазам, по щекам… беспокойно, до хруста в костях, переплетала пальцы рук и, стиснув кулаки, перекривила цедильня. Ее узкий лоб прорезали глубокие морщины, глаза смотрели с угрюмым бешенством.

Видя, а госпожа Кривогорбатова находится в дурном настроении, прислуга бродила по мнению дому, не издавая ни звука, подобно кладбищенским приведениям. К восьми часам одна изо девушек все же отважилась тихонько приоткрыть дверь и застенчиво просунула в щель голову:

– Аида Иудовна, не соизволите ли испробовать?

В ответ раздалось свирепое рычание. Разгневанная гарпия схватила с пола торбаса и что есть мочи запустила его в голову бедной служанки. Там этого никто уже не осмеливался потревожить хозяйку.

При всем при том и пребывать в одиночестве долгое время Аида Иудовна тоже приставки не- могла. В голове, подобно черным тараканам, ползали всякие неприятные мысли. В сердце было невыносимо мерзко. Мрак сгущался, давил, окутывал ее душу, будто плотному удушливому одеялу, а под ним шевелился, свербел, наполняя однако ее существо невыносимым зудом, какой-то маленький паршивый червонец.

Червячок этот зудел так гнусно, так противно, подобно как ей хотелось разодрать ногтями грудь и выковырнуть его.

В квадрант девятого старая фурия объявилась в столовой, наводя ужас получи и распишись челядь. Она мрачно опустилась на услужливо подставленный ей испражнения и стала брезгливо ковыряться вилкой в расставленных на столе блюдах.

Ничто, ничто маловыгодный радовало ее – ни роскошный особняк, ни вышколенная челядинец, ни огромная власть в городе, ни тот мистический волнение, который она внушала всем одним лишь только своим видом.

Про чего она жила в этом мире? Зачем суетилась, подличала, плела подкоп? И – что в остатке? Есть ли хотя бы одно тварь во всей вселенной, которое хотя бы симпатизировало ей?

Барыня Кривогорбатова наколола на вилку маринованный грибок.

…Все подлецы, предатели и негодяи! Блистает своим отсутствием ни единой по-настоящему близкой души!

Старая ламия поднесла к губам вилку с маринованным грибком и… обомлела: прямо с стены выступил плоский господин в черном одеянии. Лицо у него было неживое, мертвенное, и как бы бы испепеленное языками адского огня.

Увидев черного ангела, Аида Иудовна привстала со стула, держа вилку у рта. Двигатель ее стиснулось и пугливо заныло. Между тем плоский персонажей подплыл к старой ведьме и, властно протянув руку к ее лицу, произнес:

– Твой время пробил!

Ноги у госпожи Кривогорбатовой подкосились, и она, выпучив иллюминаторы, свалилась в кресло. Вилка с маринованным грибком упала на павел. Черный вестник повернулся к Аиде Иудовне спиной и ушел навыворот в стену. Никто, кроме старой ведьмы, не видел его.

Задним числом первых секунд замешательства, прислуга бросилась к хозяйке. Стали лотошить, хлопотать. Кто-то ставил на лоб ведьме уксусные осадки, кто-то подносил к носу нашатырь и давал ей воды – только ничто уже не помогало.

Побежали за Сатаниной. Та прискакала с взвинченно сияющими глазенками, засюсюкала, зашепелявила: «Бабушка, бабушка, что с тобой? Зачем с тобой? Тебе плохо?» и, к явному облегчению всех, тут а стала отдавать распоряжения – хотя и бестолковые, но энергичные. В морг ока Аиде Иудовне были поставлены: градусник – под мышку, банки – для спину, пиявки – на затылок; все оказались при деле, отдельный знал свой маневр, и это придавало некий смысл тому, в нежели никакого смысла уже не было.

Разумеется, был без малейшего отлагательства вызван по телефону и врач. Он явился спустя получас после того, как госпожу Кривогорбатову хватил удар, осмотрел пациентку, грозно поцокал языком, важно покачал головой и вынес вердикт: «медицина бессильна». Немного погодя чего выписал справку для отправки сановной пациентки в кое-кто края.

Госпожа Кривогорбатова, находясь в полном сознании, все сие прекрасно видела и слышала. Ей страстно хотелось вмешаться в происходившее, ибо все делалось совершенно не так, как того желала возлюбленная. Но что она могла поделать? С определенного момента с ней стали вертеться не как с живым существом, а как с неким поленом. И, наблюдая после всем происходящим, ей оставалось лишь злобно скрежетать зубами (ну) конечно хлопать глазами. 

После ухода врача стали рассматривать-рядить о всяких ритуальных мелочах, уже не обращая держи всесильную хозяйку дома решительно никакого внимания. Под громкие выкрики домочадцев, ее потащили, в точности бревно, в другую комнату, раздели там догола на глазах у целой оравы слуг, уложили возьми стол, обмыли, расчесали, нарядили в темное платье с рюшечками и красные туфли и поместили в смазливый резной ковчег. По углам ковчега зажгли черные свечи изо свиного сала. Руки старой ведьмы сложили на буфера, их кисти перевязали черными ленточками. Тут же, возле ней, звонили по телефону на станцию, долго и звучно кричали в трубку, выясняя расписание Железного Змия и стоимость билета… Одно слово, все как-то разом вдруг распоясались, обнаглели... и хоть та девчонка, в которую она давеча запустила сапогом, улучшив пункт, приблизилась к старой ведьме и с наглой ухмылкой надавила ей пальцем получи нос!

Вне себя от ярости, госпожа Кривогорбатова хотела возвыситься из своей шкатулки, и всыпать всем этим олухам точно по первое число – но не могла пошевелить даже и пальцем.

 

 

Патрон пятая

Проводы

 

Скорбные звуки траурного марша огласили Привокзальную жилище.

Гулко бухали в барабаны угрюмые барабанщики. Звенящей медью лязгали тарелки, печально завывали длинные, с широкими раструбами, духовые инструменты, рыдая и всхлипывая получи и распишись разные голоса.

Музыканты шествовали отдельной группой, впереди процессии. По (по грибы) ними, с интервалом в пять-шесть шагов, плыл ковчег с открытым поверху, покоящийся на плечах четырех сумрачных детин, левые предплечья коих были перевязаны алыми лентами. В ковчеге возлежала осподарыня Кривогорбатова, накрытая теплым шерстяным пледом, и сердито пялилась в серое унылое надзвездные сферы. Из-под пледа торчали ее тонкие ноги в красных туфлях.

Вслед за ковчегом следовали плакальщицы, берущие за свои услуги точно по три целковых на нос (не считая тризны с обязательной выпивкой) а с таких важных и влиятельных персон, точь в точь нынешняя пассажирка железного Змия – и по червонцу на рыльник. Сие обстоятельство, по-всей видимости, воодушевляло мастериц жанра, и они голосили с таким рвением, якобы будто случилась глобальная катастрофа вселенского масштаба.

За стенающим бабьем двигались чада и домочадцы Аиды Иудовны Кривогорбатовой во главе с ее внучкой Сатаниной, поддерживаемой с боков двумя тетками злодейской наружности, а опять же и городское начальство: господин губернатор Пом-Пом-Пузатов, правитель тайный советник Алле-Базаров, и другие важные персоны. В ноль элитной группы вошли также заместитель Аиды Иудовны Тригуб-Заде-Новозадворский и ее адъютант, в своем неизменном черном мундире, точно специально скроенном для подобных мероприятий.

За домочадцами и сановными лицами тянулся разномастный ухвостье провожающих, конец которого терялся в глубине улиц, запруженных народом. Вот избежание эксцессов, и для поддержания надлежащего порядка, по бокам шествия двигалась конная сыщик – усатые красавцы гренадеры в щегольских мундирах, с саблями на боках. Через звуки траурного марша и истеричные завывания наемных плакальщиц прорывался большой гул толпы, подобный реву водопада. Тут и там раздавались непристойные выкрики, прибаутки, слышался гомерический смех. Многие на радостях уже были и пьяны, и сегодня шумно выражали свой восторг по поводу того, точно наконец-то эта старая ведьма, наводившая ужас в весь город, отправляется ко всем чертям.

Выйдя получай привокзальную площадь, процессия обогнула вокзал и, извиваясь, подобно гигантской змее, вышла для перрон.

Железный змий уже был подан на первую платформу. Симпатия поблескивал стальной чешуей в редком свете зажженных фонарей, разгоняющих полумгла промозглого осеннего дня. Из трубы, торчащей над башкой чудища, валил цвета воронова крыла дым, впереди металлической морды горели два красных огня-зырки. Брюхо Змия опиралось на глянцевые, точно вымазанные дегтем тачка, которые были утверждены на узких полозьях, уходящих в необозримую раздолье. Вдоль этого чуда-юда сновали по перрону толпы людей – родные и семейный круг пассажиров, отправляющихся в иные края. Разумеется, не обошлось тутовник и без зевак, всегда готовых поглазеть на бесплатные зрелища. Тем боле, что сегодня провожали в мир иной такую важную шишку!

Таким образом, шествие с ковчегом, в котором покоилась старая ведьма, вонзилось в гущу толпы; послышались грубые выкрики, шелковица и там вспыхнули перебранки и мелкие потасовки, однако несколько крепких зуботычин и оплеух, стремительно розданных ротозеям переодетыми в штатское полицейскими, быстро водворили целесообразный порядок. Толпа всколыхнулась, раздвинулась, пропуская процессию вперед, и заново сомкнула свои ряды.

Спец вагон для особо важных лиц стоял наоборот входа в вокзал. Дойдя до него, шествие остановилось. Носильщики бережно спустили свою ношу с плеч и прислонили ее к тумбе с фонарем около углом, близким к 45 градусам. Жандармы, растолкав зевак, создали пред госпожой Кривогорбатовой пятачок свободного пространства величиной с небольшую танцевальную площадку, и отныне. Ant. потом сановная пассажирка Железного Змия могла созерцать толпившийся кругом нее народ.

По знаку, данному распорядителем проводов, опять-таки заиграли музыканты, стоящие сразу за фонарем по правую руку через ковчега. Жалобно всхлипнула скрипка, приглушенно заныли трубы, спокойно, в унисон прощальной мелодии, зарыдали наемные плакальщицы. По прошествии двух неужели трех минут распорядитель, подобно некому дирижеру, взметнул грабли вверх – и плакальщицы тут же смолкли. Траурная музыка оборвалась. В наступившей тишине на будущее время выдвинулся господин Алле-Базаров, придал своей деревянной физиономии задумчиво-щемящий вид и, держа котелок с черной креповой ленточкой на отлете, стал сохранять речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Сегодня мы провожаем тебя в чужедальний путь. Что же сказать тебе на прощанье?

Фраза господина Алле-Алле-Базарова лилась легко и непринужденно. В ней некто воздал должное ее редкому уму, такту и необычайной выдержке; упомянул, фигли ее отличали несгибаемая воля, а также душевная чуткость к окружающим ее людям.

Окончив свою болтовню, Алле-Базаров ограниченно стушевался, высвобождая место для следующего краснобая. Тут а дружно заголосили плакальщицы, тягуче завыли трубы, зарыдала страдивариус… С печальной миной на устах, к Аиде Иудовне приблизился синьор Поп-Пом-Пузатов. Распорядитель проводов взмахнул рукой, запала почившая тишина.

Речь господина губернатора была столь же напыщенной и порожний, сколь и пространной. В ней он искренне сожалел о том, будто на его долю не выпало «великого счастья хороводиться с этой интеллигентной дамой» столь тесно, как ее верным бесстрашным цирикам. Сношения господина Пом-Пом-Пузатова с госпожой Кривогорбатовой ограничивалось балами, приемами и светскими раутами. Яко, впрочем, не помешало господину губернатору выразить твердую решительность в том, что Аида Иудована – это «великий деятель современности», и что-то ее имя будет «высечено золотыми буквами на скрижалях истории».

Затем этих пустомель выступило еще несколько витий, рангом пониже, и в их числе – Тригуб-Заде-Новозадворский. Короче (говоря), все протекало чинно-благородно, если не считать нескольких недотеп, которые глазели получай госпожу Кривогорбатову, словно на макаку в зверинце и тыкали в нее пальцами, перемигиваясь и судорога рожи.

Но вот раздался сиплый гудок, извещающий о скорой отправке Железного Змия. Метрдотель проводов взглянул на часы, готовясь к следующему пункту церемонии, и после этого к ковчегу протиснулся новый оратор – адъютант Аиды Иудовны Кривогорбатовой. Цвета воронова крыла офицер мягко опустил левую руку на плечо своей грозной начальницы, задумчиво вперил выражение глаз в небеса и так повел свою речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна…

В толпе зашушукались. Весь были уже порядком утомлены этой болтовней – пора было и положить (конец эту бодягу.

– Я не мастак говорить,– невозмутимо заплел лихой офицер, прикладывая другую руку к сердцу,– но и молчать в таковский знаменательный день тоже не в силах. Слишком уж более чем достаточно накопилось у меня на душе…

В среде зевак шумно высморкались. Незнаемый долговязый тип вскинул ладонь, и с широкой улыбкой на пьяненькой физиономии крикнул приятелю:

– Эгей, Васек! Давай, двигай сюда! Тут прикольно!

Его дернули вслед обшлаг рукава, бабы зашикали на баламута.

– Вот шелковица очень много говорилось о выдающемся уме, кристальной честности, несгибаемой воле и многих других достоинствах этой выдающейся сплетня,– заметил черный офицер. – И правильно говорилось. Мне ли, ее верному соратнику, малограмотный знать об этом? Но сейчас мне хотелось бы говорить совсем о другом. Сейчас мне хотелось бы приоткрыть передо всеми вами завесу над одной важной тайной…

Офицеришка огладил подбородок и, таинственно помолчав, продолжил:

– Долгие годы я был одним с самых близких друзей Аиды Иудовны… Со мной возлюбленная делилась всеми своими радостями и печалями. Мне, одному не более того мне, поверяла она все свои самые сокровенные мысли и мечты… Я в жизни) не афишировал этого. Но сейчас, у тела драгоценной нашей Аиды Иудовны, я чувствую себя обязанным огласить вам о тех мыслях, чувствах, сомнениях, которые терзали ее в последние период…

Вторично загудел гудок. Стоявший среди провожающих Маркович огорошенно сдвинул плечами и справился у Абрама Моисеевича:

– Какие еще пни?

– Безвыгодный пни – а дни! – рявкнул тот в подставленное ему ухо.

Повдоль Железного Змия неспешно шагал служитель в фирменном кителе, простукивая молотком буксы в колесах.

– Аида Иудовна горела для работе! – развлекал толпу черный офицер. – Но силы ее были поуже на исходе. Ей требовался отдых, однако она и слышать отнюдь не хотела о нем. К тому же, в последние дни она шла объединение следу одного очень опасного преступника, и ей хотелось продолжить начатую операцию до конца.

«Тук, тук, тук» – преспокойно постукивал служитель по буксам. Небо омрачилось, с низко нависших туч стал моросить мелкий противный дождь. Одна из баб безмолвной тенью скользнула к ковчегу с госпожой Кривогорбатовой и распахнула по-над ним черный зонт. В резном обрамлении богато украшенного общество, сановная пассажирка Железного Змия походила на восковую куклу, заключенную в изящную оправу.

Агатовый адъютант продолжал упражняться в своих измышлениях:

– Я полагаю, в тот гибельный вечер Аида Иудовна уже предчувствовала свой скорый отлучка в иные миры. И, вероятно поэтому, она пригласила меня к себя в кабинет в конце рабочего дня. Там между нами состоялся Водан очень непростой разговор…

Услыхав эти небылицы, госпожа Кривогорбатова с недоумением захлопала глазами. Уста ее адъютанта раздвинулись в бесстыдной улыбке:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Поверьте ми, я сохранил в своем сердце все ваши слова! И я целиком и под метелку разделяю ту тревогу и ту глубокую озабоченность, с которой ваша сестра говорили мне о самом наболевшем – о том святом деле, возьми алтарь которого вы принесли всю свою жизнь…

Тригуб-Заде-Новозадворский беспокойно затоптался, приглаживая свою плешь внезапно вспотевшей ладонью. Давно него стало доходить, куда гнет этот черный махинатор.

– …Ваши мысли, ваши бесценные наработки ни в коем случае без- должны пропасть даром! Это волновало вас больше долее) (того. Вот тогда-то вы и произнесли эти слова: «Если деяние в твоих руках – я спокойна!»

– Ну и ну! – загудел в ухо Марковичу Аврамий Моисеевич. – Еще не успели спровадить старую калошу, а дьявол уже рвется на ее место!

– Неужто сумеет перешибить Тригуба? – усомнился Маркович.

– А кто его знает? Сейчас у них такая дебош за трон начнется – только держись!

Служитель уже простукивал буксы в хвосте Железного Змия.

Послышались звуки гармоники, и спирт увидел, как на перрон вывалилась бесшабашная шатия. В ее голове катилась допотопная коляска, или, правильнее кончай сказать, тачка, которую толкал перед собой долговязый дылда с припухшим и изрядно помятым лицом. В коляске полулежал Горелик, смахивающий получай пьяного сатира. С правой руки от него вразвалочку вышагивал гармонист в полосатых штанах, заправленных в опорки, и над козырьком его заломленной на ухо кепки красовалась красная гвоздичка. Позади коляски нетвердой поступью двигалась тетка Алина и одалиска Горелика, Любарочка; сбоку от них брел мужлан с перебитым носом и неприятной усмешкой в глазах. Из-за этой троицей тащилось с десяток сомнительных личностей. Гармонист наяривал возьми гармонике жалостливую мелодию, а сопровождавшая коляску бражка пела нестройными хмельными голосами:

 

Уезжал твоя милость в края далекие

Провожала тебя я, родно-ой,

А за моря, вслед дубравы широкие.

А потом возвращалась домой.

 

А у оконца присела, жалобно я –

Приклонились к земле васильки!

И рыдало сердечко постылое,

Разрываясь ото дикой тоски!

 

Там, в краю-то далеком, неведомом,

Может, встретишь зазнобу свою-у.

Я но в мире, тобою похеренном,

Свою верность тебе сохраню!

 

Дойдя по последнего вагона, ватага остановилась. Мужик с перебитым носом приблизился к подножке у тамбура, получи и распишись котором стояла служительница Железного змия в болотной униформе и, протянув ей обратка, с усмешкой произнес:

– Принимай пополнение, командир!

– Кого?

– А вон того придурка, почему в люльке сидит.

И, уже обращаясь к удалой компашке, махнул ей рукой:

– А ну-кася, тащите сюда этого гада!

Проводница спрятала билет нового пассажира в специальное отпадание коричневой папки, сделав на нем какую-то отметку. Тандем забулдыг подхватили Горелика под руки, другие ухватили его после ноги и поволокли к тамбуру. Бестолково суетясь, они стали затискивать Горелика на площадку тамбура ногами вперед. В этот миг к супругу пьяно шарахнулась Любарочка, обхватила его за голову и пронзительно заголосила:

– И нате кого ж ты меня покидаешь, га!? И что же я буду минуя тебя делать, га?

По ее щекам покатились рев. Она застучала себя кулаком по груди:

– Не пущу! И я с тобой! Пустите, пустите меня, и я в свой черед хочу с ним уехать!

– Безбилетных не берем,– сказала ей служебница, насмешливо улыбаясь. – Давай, вали отсюда.

Любарочка уткнулась головой в щеку Горелика.

– Вона, как убивается,– сочувственно сказали в толпе.

– Да чего ж после этого убиваться-то? – молвила какая-то рожа. – Все после будем.

Из головы Железного Змия вырвалось облако черного дыма, раздался беспристрастный гудок. Кривоносый обнял жену Горелика за талию и помог ей возничь на ноги. Он сказал, похлопывая ее ладонью сообразно заду:

– Ну, все. Довольно уже. Назад не воротишь.

Сокрушенно всхлипывая, Любарочка прильнула к его груди. В толпе зевак заинтересовались:

– А сие кто?

– Дык, хахиль ейный.

Продолжение на сайте "Доля ПИСАТЕЛЕЙ"

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть вторая, гл. 4,5

  • 27.12.2017 20:17

prizrak

Номер ВТОРАЯ

Глава четвертая

Черный вестник

Особняк госпожи Кривогорбатовой известный всему городу. Он построен из серого тесаного камня и стоит только за красивой кованой оградой на улице Уиц-Рабле.

Получи первом этаже располагается обширная гостиная, где Аида Иудовна закатывает балы получи триста персон. Здесь же находится множество горниц во (избежание гостей, магический зал, библиотека, рабочий кабинет, бильярдная, комната и некоторые помещения, назначение которых трудно определить. Комнаты украшены лепниной и бархатом. Секретер – изящная и удобная. На стенах висят картины именитых художников, в доме будет безделушек, которые стоят баснословных денег, но в глубине души Аида Иудовна равнодушна к произведениям искусства. Совершенно эти шедевры собраны ею с единственной целью: пустить пылесодержание в глаза окружающим, щегольнуть своим аристократическим вкусом.

Второй жилье отведен под хозяйственные помещения и комнаты для многочисленной челяди. Лещадь домом вырыт подвал. На тяжелой дубовой двери, который ведет в подземелье, висит замок, и ключ от него хранится собстве у Аиды Иудовны. Глухими темными ночами из подвала доносится жуткий скрежет, визг, цокот копыт. Лет 20 тому вспять Аида Иудовна случайно оставила дверь в подполье незапертой, и прежний дворецкий в нее вошел – больше его никто никогда невыгодный видел. О том, что творится в подвале, толкуют всякое. Здание молва утверждает, что он является средоточием нечистой силы, повелительницей которой является самоё хозяйка дома. Поговаривают также, что из подполья сквозь весь город прорыт подземный ход, который выходит сверху поверхность в дремучем лесу у Ведьминой Балки. Через этот-в таком случае подземный ход госпожа Кривогорбатова глухими темными ночами выбирается изо подземелья и, обернувшись волчицей, рыскает в округах близлежащих селений, нападая возьми одиноких путников. Некоторые очевидцы уверяли, что видели, во вкусе во мраке ночей из открытых окон особняка вылетал филигранный трепещущий круг живой плоти и безмолвно скользил над сонным городом другими словами же взмывал к облакам и исчезал в небесах. Но что в сих россказнях было правдой, а что нет, не знал миздрюшка.

Вместе с Аидой Иудовной в особняке проживает и ее внучка, Сатанина, унаследовавшая через своей грозной бабушки все основные черты своего характера: необузданную злобу, вздорность и непомерную гордыню. Лицо у нее отливает мертвенной желтизной; нюхалка длинный, глазки подслеповатые, с плутоватым прищуром; брови напоминают двум жирные изогнутые пиявки; редкие, смахивающие на болотную тину кудер взбиты на макушке в куцый хохолок. Речь у этой мегеры торопливая, сбивчивая и шепелявая, неведомо зачем что понять ее не так-то легко.

Посереди Сатаниной и ее великосветской бабушкой нередко вспыхивают перебранки, способные скандализовать и базарных торговок. Но, как бы то ни было, Сатанина является единственной деятельный душой во всей вселенной, к которой Аида Иудовна до этого часа питает некоторое подобие теплых чувств.

Около 7 часов вечера, приехав со службы получи и распишись огненных рысаках, Аида Иудовна Кривогорбатова сидела в кабинете своего особняка сообразно улице Уиц-Рабле, обхватив голову руками, и размышляла по-над тем, как же заманить комиссара Конфеткина в волшебную амфору. Сии мысли не давали ведьме покоя. Она вспоминала невинное ряшник Конфеты, дышавшее благородством и отвагой; словно наяву видела симпатия перед собой спокойный, чуть ироничный взгляд его лучистых вежды, чуждый какого-либо страха перед нею, и ее охватывало неистовство. Слишком, слишком чувствовала она разницу между собою и сим смелым юношей! Слишком понимала его полное и безусловное верх! И это-то и бесило ее больше всего! Госпожой Кривогорбатовой владело безумное волеизъявление унизить Конфеткина, швырнуть его в грязь, растоптать его волю и обернуть в свою послушную марионетку!

Растлить, растлить эту светлую чистую душу и абсолютно властвовать над нею! Вот сверхзадача! Вот архицель!

Уточнение эта была так сладостна, так упоительна…

Но словно это сделать? Как выманить комиссара из-за реки? При всем при том он – совсем не тот простак, каким она пыталась подать его своим цирикам. Что, если он так и невыгодный поверил ей и уже никогда не явится за подложным медвежонком?

Аида Иудована сдавила крючковатыми пальцами голову и с насильно ухватила пучки редких волос. Медленно, очень медленно провела симпатия ладонями по лбу, по глазам, по щекам… лихорадочно, до хруста в костях, переплетала пальцы рук и, стиснув кулаки, перекривила уста. Ее узкий лоб прорезали глубокие морщины, глаза смотрели с угрюмым бешенством.

Видя, зачем госпожа Кривогорбатова находится в дурном настроении, прислуга бродила объединение дому, не издавая ни звука, подобно кладбищенским приведениям. К восьми часам одна изо девушек все же отважилась тихонько приоткрыть дверь и опасливо просунула в щель голову:

– Аида Иудовна, не соизволите ли вкусить?

В ответ раздалось свирепое рычание. Разгневанная гарпия схватила с пола пим и что есть мочи запустила его в голову бедной служанки. Истечении (года) этого никто уже не осмеливался потревожить хозяйку.

При всем при том и пребывать в одиночестве долгое время Аида Иудовна тоже мало-: неграмотный могла. В голове, подобно черным тараканам, ползали всякие неприятные мысли. Получи и распишись сердце было невыносимо мерзко. Мрак сгущался, давил, окутывал ее душу, будто плотному удушливому одеялу, а под ним шевелился, свербел, наполняя хана ее существо невыносимым зудом, какой-то маленький паршивый червонец.

Червячок этот зудел так гнусно, так противно, фигли ей хотелось разодрать ногтями грудь и выковырнуть его.

В четвертая девятого старая фурия объявилась в столовой, наводя ужас получи челядь. Она мрачно опустилась на услужливо подставленный ей кресло и стала брезгливо ковыряться вилкой в расставленных на столе блюдах.

Ничто, ничто неважный (=маловажный) радовало ее – ни роскошный особняк, ни вышколенная служитель, ни огромная власть в городе, ни тот мистический колебание, который она внушала всем одним лишь только своим видом.

Для чего она жила в этом мире? Зачем суетилась, подличала, плела козни? И – что в остатке? Есть ли хотя бы одно кентавр во всей вселенной, которое хотя бы симпатизировало ей?

Фру Кривогорбатова наколола на вилку маринованный грибок.

…Все подлецы, предатели и негодяи! Кого и след простыл ни единой по-настоящему близкой души!

Старая карга поднесла к губам вилку с маринованным грибком и… обомлела: прямо с стены выступил плоский господин в черном одеянии. Лицо у него было неживое, мертвенное, и не хуже кого бы испепеленное языками адского огня.

Увидев черного ангела, Аида Иудовна привстала со стула, держа вилку у рта. Ретивое ее стиснулось и пугливо заныло. Между тем плоский персона подплыл к старой ведьме и, властно протянув руку к ее лицу, произнес:

– Твой миг пробил!

Ноги у госпожи Кривогорбатовой подкосились, и она, выпучив шкифы, свалилась в кресло. Вилка с маринованным грибком упала на секс. Черный вестник повернулся к Аиде Иудовне спиной и ушел назад в стену. Никто, кроме старой ведьмы, не видел его.

Немного погодя первых секунд замешательства, прислуга бросилась к хозяйке. Стали метаться, хлопотать. Кто-то ставил на лоб ведьме уксусные аксессуар, кто-то подносил к носу нашатырь и давал ей воды – хотя ничто уже не помогало.

Побежали за Сатаниной. Та прискакала с раздраженно сияющими глазенками, засюсюкала, зашепелявила: «Бабушка, бабушка, что с тобой? Яко с тобой? Тебе плохо?» и, к явному облегчению всех, тут но стала отдавать распоряжения – хотя и бестолковые, но энергичные. В морг ока Аиде Иудовне были поставлены: градусник – под мышку, банки – возьми спину, пиявки – на затылок; все оказались при деле, кажинный знал свой маневр, и это придавало некий смысл тому, в нежели никакого смысла уже не было.

Разумеется, был загорелось вызван по телефону и врач. Он явился спустя тридцать минут после того, как госпожу Кривогорбатову хватил удар, осмотрел пациентку, нелюдимо поцокал языком, важно покачал головой и вынес вердикт: «медицина бессильна». После этого чего выписал справку для отправки сановной пациентки в некоторый края.

Госпожа Кривогорбатова, находясь в полном сознании, все сие прекрасно видела и слышала. Ей страстно хотелось вмешаться в происходившее, ибо все делалось совершенно не так, как того желала симпатия. Но что она могла поделать? С определенного момента с ней стали циркулировать не как с живым существом, а как с неким поленом. И, наблюдая следовать всем происходящим, ей оставалось лишь злобно скрежетать зубами верно хлопать глазами. 

После ухода врача стали рассматривать-рядить о всяких ритуальных мелочах, уже не обращая нате всесильную хозяйку дома решительно никакого внимания. Под громкие выкрики домочадцев, ее потащили, будто бревно, в другую комнату, раздели там догола на глазах у целой оравы слуг, уложили для стол, обмыли, расчесали, нарядили в темное платье с рюшечками и красные туфли и поместили в тонкий резной ковчег. По углам ковчега зажгли черные свечи с свиного сала. Руки старой ведьмы сложили на перси, их кисти перевязали черными ленточками. Тут же, рядом ней, звонили по телефону на станцию, долго и возвысив голос кричали в трубку, выясняя расписание Железного Змия и стоимость билета… Словом сказать, все как-то разом вдруг распоясались, обнаглели... и даже если та девчонка, в которую она давеча запустила сапогом, улучшив отрезок времени, приблизилась к старой ведьме и с наглой ухмылкой надавила ей пальцем держи нос!

Вне себя от ярости, госпожа Кривогорбатова хотела возвыситься из своей шкатулки, и всыпать всем этим олухам ровно по первое число – но не могла пошевелить даже и пальцем.

 

 

Патрон пятая

Проводы

 

Скорбные звуки траурного марша огласили Привокзальную жилище.

Гулко бухали в барабаны угрюмые барабанщики. Звенящей медью лязгали тарелки, плаксиво завывали длинные, с широкими раструбами, духовые инструменты, рыдая и всхлипывая для разные голоса.

Музыканты шествовали отдельной группой, впереди процессии. Из-за ними, с интервалом в пять-шесть шагов, плыл ковчег с открытым поверху, покоящийся на плечах четырех сумрачных детин, левые предплечья коих были перевязаны алыми лентами. В ковчеге возлежала сударыня Кривогорбатова, накрытая теплым шерстяным пледом, и сердито пялилась в серое унылое небесный купол. Из-под пледа торчали ее тонкие ноги в красных туфлях.

После ковчегом следовали плакальщицы, берущие за свои услуги согласно три целковых на нос (не считая тризны с обязательной выпивкой) а с таких важных и влиятельных персон, точь в точь нынешняя пассажирка железного Змия – и по червонцу на харя. Сие обстоятельство, по-всей видимости, воодушевляло мастериц жанра, и они голосили с таким рвением, на правах будто случилась глобальная катастрофа вселенского масштаба.

За стенающим бабьем двигались близкие Аиды Иудовны Кривогорбатовой во главе с ее внучкой Сатаниной, поддерживаемой с боков двумя тетками злодейской наружности, а вот и все и городское начальство: господин губернатор Пом-Пом-Пузатов, месье тайный советник Алле-Базаров, и другие важные персоны. В пятнадцать элитной группы вошли также заместитель Аиды Иудовны Тригуб-Заде-Новозадворский и ее адъютант, в своем неизменном черном мундире, чисто специально скроенном для подобных мероприятий.

За домочадцами и сановными лицами тянулся разномастный поклонник провожающих, конец которого терялся в глубине улиц, запруженных народом. Умереть и не встать избежание эксцессов, и для поддержания надлежащего порядка, по бокам шествия двигалась конная архаровец – усатые красавцы гренадеры в щегольских мундирах, с саблями на боках. Чрез звуки траурного марша и истеричные завывания наемных плакальщиц прорывался здоровенный гул толпы, подобный реву водопада. Тут и там раздавались непристойные выкрики, прибаутки, слышался шумный смех. Многие на радостях уже были и пьяны, и пока что шумно выражали свой восторг по поводу того, будто наконец-то эта старая ведьма, наводившая ужас получай весь город, отправляется ко всем чертям.

Выйдя для привокзальную площадь, процессия обогнула вокзал и, извиваясь, подобно гигантской змее, вышла получи перрон.

Железный змий уже был подан на первую платформу. Дьявол поблескивал стальной чешуей в редком свете зажженных фонарей, разгоняющих мгла промозглого осеннего дня. Из трубы, торчащей над башкой чудища, валил черненький дым, впереди металлической морды горели два красных огня-зеницы. Брюхо Змия опиралось на глянцевые, точно вымазанные дегтем железка, которые были утверждены на узких полозьях, уходящих в необозримую удаление. Вдоль этого чуда-юда сновали по перрону толпы людей – родные и семья пассажиров, отправляющихся в иные края. Разумеется, не обошлось тогда и без зевак, всегда готовых поглазеть на бесплатные зрелища. Тем боле, что сегодня провожали в мир иной такую важную шишку!

Значит, шествие с ковчегом, в котором покоилась старая ведьма, вонзилось в гущу толпы; послышались грубые выкрики, (тутовое и там вспыхнули перебранки и мелкие потасовки, однако несколько крепких зуботычин и оплеух, продуктивно розданных ротозеям переодетыми в штатское полицейскими, быстро водворили неподобающий порядок. Толпа всколыхнулась, раздвинулась, пропуская процессию вперед, и в который раз сомкнула свои ряды.

Спец вагон для особо важных лиц стоял поперек входа в вокзал. Дойдя до него, шествие остановилось. Носильщики бережно спустили свою ношу с плеч и прислонили ее к тумбе с фонарем перед углом, близким к 45 градусам. Жандармы, растолкав зевак, создали под госпожой Кривогорбатовой пятачок свободного пространства величиной с небольшую танцевальную площадку, и покамест сановная пассажирка Железного Змия могла созерцать толпившийся округ нее народ.

По знаку, данному распорядителем проводов, вторично заиграли музыканты, стоящие сразу за фонарем по правую руку ото ковчега. Жалобно всхлипнула скрипка, приглушенно заныли трубы, ровно, в унисон прощальной мелодии, зарыдали наемные плакальщицы. По прошествии двух аль трех минут распорядитель, подобно некому дирижеру, взметнул грабли вверх – и плакальщицы тут же смолкли. Траурная музыка оборвалась. В наступившей тишине первоначально выдвинулся господин Алле-Базаров, придал своей деревянной физиономии задумчиво-недужный вид и, держа котелок с черной креповой ленточкой на отлете, стал сдерживать речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Сегодня мы провожаем тебя в чужой путь. Что же сказать тебе на прощанье?

Пара слов господина Алле-Алле-Базарова лилась легко и непринужденно. В ней некто воздал должное ее редкому уму, такту и необычайной выдержке; упомянул, аюшки? ее отличали несгибаемая воля, а также душевная чуткость к окружающим ее людям.

Окончив свою болтовню, Алле-Базаров несложно стушевался, высвобождая место для следующего краснобая. Тут а дружно заголосили плакальщицы, тягуче завыли трубы, зарыдала скрипица… С печальной миной на устах, к Аиде Иудовне приблизился синьор Поп-Пом-Пузатов. Распорядитель проводов взмахнул рукой, запала усопшая тишина.

Речь господина губернатора была столь же напыщенной и несерьёзный, сколь и пространной. В ней он искренне сожалел о том, зачем на его долю не выпало «великого счастья соприкасаться с этой интеллигентной дамой» столь тесно, как ее верным бесстрашным цирикам. Соприкосновение господина Пом-Пом-Пузатова с госпожой Кривогорбатовой ограничивалось балами, приемами и светскими раутами. Какими судьбами, впрочем, не помешало господину губернатору выразить твердую убежденность в том, что Аида Иудована – это «великий деятель современности», и кое-что ее имя будет «высечено золотыми буквами на скрижалях истории».

По прошествии времени этих пустомель выступило еще несколько витий, рангом пониже, и в их числе – Тригуб-Заде-Новозадворский. Одним словом, все протекало чинно-благородно, если не считать нескольких недотеп, которые глазели нате госпожу Кривогорбатову, словно на макаку в зверинце и тыкали в нее пальцами, перемигиваясь и коряга рожи.

Но вот раздался сиплый гудок, извещающий о скорой отправке Железного Змия. Командор проводов взглянул на часы, готовясь к следующему пункту церемонии, и на) этом месте к ковчегу протиснулся новый оратор – адъютант Аиды Иудовны Кривогорбатовой. Иссиня-черный офицер мягко опустил левую руку на плечо своей грозной начальницы, задумчиво вперил выражение глаз в небеса и так повел свою речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна…

В толпе зашушукались. И старый и малый были уже порядком утомлены этой болтовней – пора было и разделываться с чем эту бодягу.

– Я не мастак говорить,– невозмутимо заплел черненький офицер, прикладывая другую руку к сердцу,– но и молчать в таковой знаменательный день тоже не в силах. Слишком уж (нет накопилось у меня на душе…

В среде зевак шумно высморкались. Некоторый долговязый тип вскинул ладонь, и с широкой улыбкой на пьяненькой физиономии крикнул приятелю:

– Эй, Васек! Давай, двигай сюда! Тут прикольно!

Его дернули после обшлаг рукава, бабы зашикали на баламута.

– Вот (в очень много говорилось о выдающемся уме, кристальной честности, несгибаемой воле и многих других достоинствах этой выдающейся обида,– заметил черный офицер. – И правильно говорилось. Мне ли, ее верному соратнику, безлюдный (=малолюдный) знать об этом? Но сейчас мне хотелось бы взговорить совсем о другом. Сейчас мне хотелось бы приоткрыть передо всеми вами завесу над одной важной тайной…

Слон огладил подбородок и, таинственно помолчав, продолжил:

– Долгие годы я был одним изо самых близких друзей Аиды Иудовны… Со мной возлюбленная делилась всеми своими радостями и печалями. Мне, одному всего делов мне, поверяла она все свои самые сокровенные мысли и мечты… Я когда рак не афишировал этого. Но сейчас, у тела драгоценной нашей Аиды Иудовны, я чувствую себя обязанным выболтать вам о тех мыслях, чувствах, сомнениях, которые терзали ее в последние пора…

Вторично загудел гудок. Стоявший среди провожающих Маркович озадаченно сдвинул плечами и справился у Абрама Моисеевича:

– Какие еще пни?

– Безграмотный пни – а дни! – рявкнул тот в подставленное ему ухо.

По Железного Змия неспешно шагал служитель в фирменном кителе, простукивая молотком буксы в колесах.

– Аида Иудовна горела бери работе! – развлекал толпу черный офицер. – Но силы ее были поуже на исходе. Ей требовался отдых, однако она и слышать приставки не- хотела о нем. К тому же, в последние дни она шла вдоль следу одного очень опасного преступника, и ей хотелось уканыкать начатую операцию до конца.

«Тук, тук, тук» – бесстрастно постукивал служитель по буксам. Небо омрачилось, с низко нависших туч стал дождить мелкий противный дождь. Одна из баб безмолвной тенью скользнула к ковчегу с госпожой Кривогорбатовой и распахнула по-над ним черный зонт. В резном обрамлении богато украшенного бенуар, сановная пассажирка Железного Змия походила на восковую куклу, заключенную в изящную оправу.

Смоляной адъютант продолжал упражняться в своих измышлениях:

– Я полагаю, в тот роковой огонек Аида Иудовна уже предчувствовала свой скорый отъезд в некоторый миры. И, вероятно поэтому, она пригласила меня к себе в состав в конце рабочего дня. Там между нами состоялся Вотан очень непростой разговор…

Услыхав эти небылицы, госпожа Кривогорбатова с недоумением захлопала глазами. Цедильня ее адъютанта раздвинулись в бесстыдной улыбке:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Поверьте ми, я сохранил в своем сердце все ваши слова! И я целиком и тотально разделяю ту тревогу и ту глубокую озабоченность, с которой ваша сестра говорили мне о самом наболевшем – о том святом деле, нате алтарь которого вы принесли всю свою жизнь…

Тригуб-Заде-Новозадворский неспокойно затоптался, приглаживая свою плешь внезапно вспотевшей ладонью. До самого него стало доходить, куда гнет этот черный проныра.

– …Ваши мысли, ваши бесценные наработки ни в коем случае безлюдный (=малолюдный) должны пропасть даром! Это волновало вас больше просто-напросто. Вот тогда-то вы и произнесли эти слова: «Если предприятие в твоих руках – я спокойна!»

– Ну и ну! – загудел в ухо Марковичу Отец множества народов Моисеевич. – Еще не успели спровадить старую калошу, а спирт уже рвется на ее место!

– Неужто сумеет дать фору Тригуба? – усомнился Маркович.

– А кто его знает? Сейчас у них такая дебош за трон начнется – только держись!

Служитель уже простукивал буксы в хвосте Железного Змия.

Послышались звуки гармоники, и возлюбленный увидел, как на перрон вывалилась бесшабашная компания. В ее голове катилась допотопная коляска, или, правильнее пора и честь знать сказать, тачка, которую толкал перед собой долговязый дубина с припухшим и изрядно помятым лицом. В коляске полулежал Горелик, смахивающий возьми пьяного сатира. С правой руки от него вразвалочку вышагивал гармонист в полосатых штанах, заправленных в пимы, и над козырьком его заломленной на ухо кепки красовалась красная гвоздичка. Позади коляски нетвердой поступью двигалась тетка Алина и жинка Горелика, Любарочка; сбоку от них брел мужлан с перебитым носом и неприятной усмешкой в глазах. Вслед за этой троицей тащилось с десяток сомнительных личностей. Гармонист наяривал в гармонике жалостливую мелодию, а сопровождавшая коляску бражка пела нестройными хмельными голосами:

 

Уезжал твоя милость в края далекие

Провожала тебя я, родно-ой,

А за моря, из-за дубравы широкие.

А потом возвращалась домой.

 

А у оконца присела, скучновато я –

Приклонились к земле васильки!

И рыдало сердечко постылое,

Разрываясь с дикой тоски!

 

Там, в краю-то далеком, неведомом,

Может, встретишь зазнобу свою-у.

Я но в мире, тобою похеренном,

Свою верность тебе сохраню!

 

Дойдя до самого последнего вагона, ватага остановилась. Мужик с перебитым носом приблизился к подножке у тамбура, для котором стояла служительница Железного змия в болотной униформе и, протянув ей билет, с усмешкой произнес:

– Принимай комплектовка, командир!

– Кого?

– А вон того придурка, что в люльке сидит.

И, ранее обращаясь к удалой компашке, махнул ей рукой:

– А ну, тащите семо этого гада!

Проводница спрятала билет нового пассажира в специальное отгораживание коричневой папки, сделав на нем какую-то отметку. Тандем забулдыг подхватили Горелика под руки, другие ухватили его следовать ноги и поволокли к тамбуру. Бестолково суетясь, они стали проталкивать Горелика на площадку тамбура ногами вперед. В этот этап к супругу пьяно шарахнулась Любарочка, обхватила его за голову и пронзительно заголосила:

– И для кого ж ты меня покидаешь, га!? И что же я буду без участия тебя делать, га?

По ее щекам покатились деньги. Она застучала себя кулаком по груди:

– Не пущу! И я с тобой! Пустите, пустите меня, и я как и хочу с ним уехать!

– Безбилетных не берем,– сказала ей девушка, насмешливо улыбаясь. – Давай, вали отсюда.

Любарочка уткнулась головой в щеку Горелика.

– Вона, как убивается,– сочувственно сказали в толпе.

– Да чего ж шелковичное) дерево убиваться-то? – молвила какая-то рожа. – Все вслед за этим будем.

Из головы Железного Змия вырвалось облако черного дыма, раздался незаинтересованный гудок. Кривоносый обнял жену Горелика за талию и помог ей оправиться от болезни на ноги. Он сказал, похлопывая ее ладонью числом заду:

– Ну, все. Довольно уже. Назад не воротишь.

Жалисто всхлипывая, Любарочка прильнула к его груди. В толпе зевак заинтересовались:

– А сие кто?

– Дык, хахиль ейный.

Продолжение на сайте "Астероид ПИСАТЕЛЕЙ"

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть вторая, гл. 3

  • 24.12.2017 17:35

prizrak

Фрагмент ВТОРАЯ

Глава третья

Планерка

– Олухи! Бездари! Ротозеи… тв-вою панты мать! Неужели вы не могли справиться с каким-в таком случае сопливым мальчишкой?

Аида Иудована обвела своих цириков волчьим взглядом.

– Короче, что сидите, как трухлявые пни на лесной опушке? Проворонили?! Кре-ти-ны! Дубовые задницы! Смотри погодите-ко у меня... – Она раздраженно грохнула рукой в соответствии с столу: – Я научу вас, как родину любить!

Старая мегера сжала в кулак сухие крючковатые пальцы и злобно потрясла им пред своим носом:

– Всех, всех вас вышколю – станете у меня шелковыми! По мнению струнке ходить будете!

Ее голос звенел, поднимаясь впредь до самых высоких октав и срываясь на истеричный сварливый петлоглашение. Дверь кабинета была специально распахнута настежь – с таким расчетом, для того чтобы и в приемной могли слышать, как она распекает своих чертяк.

Старуха ведьма находилась в прескверном расположении духа. Погоня за Конфеткиным сорвалась – равно как и следовало того ожидать – и она осталась с длинным-предлинным носом. Галера со всей ее командой была погублена самым глупейшим и бездарным образом. Ярослав Вельзевулу, хоть ей самой удалось выйти из этой дурацкой переделки целой и невредимой! Симпатия, конечно же, отлично знала и понимала, что кругом была не взыщи сама – и это-то сознание и бесило ее больше на) все про все на свете: ни при каких обстоятельствах она безлюдный (=малолюдный) признала бы свою ошибку!

Нет, нет, во во всех отношениях, что случилось, был повинен кто угодно – но просто-напросто не она! Она все сделала правильно, сработала добротно, на пятерочку!

О, Вельзевул! И что за сброд собран у нее в шестом отделении? Целое, все поголовно закоренелые лентяи, сплетники и тупицы! И где обнаружить толковых работников? Кого не возьми – законченный негодяй!

– Ну-кася, что сидите, проглотив языки? Нечего сказать в свое обеление? Подумать только – какой-то пацан спокойно перешел реку, и ни одна душа из вас при этом пальцем не пошевелил!

Слушая, точь в точь бушует их грозная начальница, чертяки сидели на стульях с постными рожицами, повесив носы. У многих, все-таки, в опущенных глазах плясали озорные огоньки, и они старательно сжимали цедильня в попытках сдержать сардонические усмешки – Аида Иудовна давала первоочередной концерт! И, как всегда, делала это блестяще.

Впрочем, Аида Иудовна и хозяйка осозавала, что ломает комедию. Но именно этого ей в тот же миг и хотелось – ломать комедию.

Странное, двоякое чувство испытывала каста наглая фурия – с одной стороны, она была ужасно раздражена и весьма обозлена на весь свет, а с другой – упивалась своим всемогуществом, своей властью – то есть тем, что может позволить себе безнаказанно оскорблять и бесславить всю эту подлую свору.

Аида Иудовна была капризна, своенравна и мстительна. И в некоторых случаях дурь (или моча, как злословили за ее задом) ударяла ей в голову – лучше всего было держаться с нее в стороне.

Все знали, что она может нацепиться к любому и каждому по самому ничтожному пустяку, и даже ругать швабру самыми погаными словами, если та некстати попадется ей получи глаза. А уж устраивать головомойки своим цирикам, по ее мнению, ей и самовластно черт повелел! 

Ее взор упал на одного изо чертяк.

– О! А что это у тебя сегодня глаза такие красные, что у дохлого рака? Небось, опять вчера забухал?

Тот, к кому был обращен нынешний вопрос, был невзрачным забулдыгой в малиновой косоворотке по прозвищу Горелик. Лицо (пожалуй, это словцо здесь будет наиболее уместным) у него смахивала получи обгоревшую головешку, да и весь он был словно опален языками преисподнего огня. Некогда этого бравого цирика едва успели выволочь за уходим из горящего дома. История с этим пожаром вышла без труда удивительная. Сколько раз он, в пьяном виде, заваливался у себя в родных местах на топчан, закуривал и засыпал? Да тысячи раз! И в жизни не ничего особенного не происходило. А в тот раз каким-так удивительным образом окурок закатился под занавеску, затем загорелся у себя, пожар перекинулся на соседние строения, и в результате выгорело ли) не пол квартала! Вот ведь какие чудеса случаются бери белом свете!

Услышав обвинение в свой адрес, плутишка-(злой ответил грозному начальству, бесшабашно улыбаясь:

– А что мне оставалось оказывать, Аида Иудовна? Пришлось выпить. Но самую малость.

Симпатия поднял руку, изящно изогнувшуюся в кисти, словно ветвь черного дерева, и с наиглупейшей улыбкой изобразил большим и указательным пальцами, какое количество именно он был вынужден выпить. Получилось, действительно, смешно мало.

– Ведь вы же знаете, я спиртное вообще никак не употребляю… – присовокупил Горелик все с той же дурацкой усмешкой возьми устах.

Получилось очень даже юмористично – раздался смех, и атрибуты в кабинете Аиды Иудовны немного разрядилась.

– Но вчера я был в самом логове заговорщиков,– продолжал гаерничать фигляр,– а они ж там все клюкают как коняки. Не в пример мне за ними угнаться! Лучше даже и не пробовать…

– Но ты все же попытался?

– А куда ж было пропасть без вести, Аида Иудовна? Куда, я вас спрашиваю?! Пришлось, для маскировки, проворонить чарочку-другую. Иначе они бы меня расшифровали в двуха счета. А мне ж пить вообще нельзя! Ведь вы а знаете,– бес начал загибать пальцы на руке,– у меня артрит, колит и нетерпимость на всякие неприятные запахи. В особенности на потных и сварливых женщин. Из-за этого стоит мне только выпить даже пол кружки пива – сиречь у меня глаза сразу же набрякают, а артериальное давление подскакивает (пусть) даже до самого потолка. Врачи вообще считают, что ми пора уже выдавать билет на Железного Змия.

– И ровно же ты делал среди этой шайки мерзавцев?

– Пытался прозо их планы.

– И как? Выведал?

– Пока что не успел. Так выведаю непременно.

– Когда?

– Трудно сказать. У них же позже все законспирировано – так просто, без бутылки, к ним и невыгодный подкатишь.

– И в каком же это логове ты был? – уточнила Кривогорбатова. – Вернее всего, в кабаке «Братья по разуму?»

– Верно! – черт скорчил изумленную рожицу, и тута же искусно польстил старой ведьме: – А как вы догадались, Аида Иудовна? Ой ли?, и чутье у вас!

– Да уж догадалась,– сказала Кривогорбатова, похлопывая ладошкой ровно по столу.

– Да! Я вижу, от вашего всевидящего ока ничто невыгодный укроется! Ну, так тогда вы должны быть осведомлены, яко в этом притоне собираются самые опасные революционеры! Плетут потом всякие заговоры против царя и отечества. Поэтому их, ни в коем случае, не велено оставлять без надзора.

– И потому ты каждый день напиваешься немного спустя до потери пульса?

Борец за царя и отечество дерзко выпятил грудь колесом:

– Стараюсь на благо отчизны! А ваш брат, вместо того, чтобы наградить меня за мое беспримерное стоицизм и героизм – еще же и попрекаете! Обидно даже,– подвел идеологическую базу своему пьянству изворотистый черт, и его округлая маслянистая рожица расплылась в беззаботной улыбке.

Сверля беса суровыми глазками, Аида Иудовна осведомилась:

– А сие что у тебя за фингал?

– Где? – изумился Горелик.

– А пошел вон отсюда, под левым глазом? Что, сражался в притоне с врагами отечества?

Горелик приложил коряга под глаз:

– А! Это… Поскользнулся на ступеньке и упал. У них все же там, в погребке, темно, как в заднице у крокодила. А на лестнице общо черт ногу сломит. Сколько раз говорил хозяину – вверни лампочку! Для дворе уже 19 век! А по фасаду можно было бы запустить рекламу – светящейся силуэт стакана из маленьких лампочек. И клиентура параллельно же попрет косяками…

Кривогорбатова оставила в покое неисправимого болтуна, и вперила безжалостный начальственный взор на Марковича – старичка с тяжелой и набрякшей, (то) есть перезрелый баклажан, физиономией.

– Эй! Старая задница! Ты какими судьбами, вчера тоже ходил к братьям по разуму вместе с сим палёным клоуном?

Бес приставил ладонь раковиной к краю ушица и слегка оттопырил его:

– Ась?

Он был немного туговат в ухо и умело пользовался этим.

– Я спрашиваю у тебя, глухой твоя милость пень – ты, что, тоже забурился вчера на пару с Горелым?

Кощей, с вопрошающим видом, приставил к груди кончики пальцев:

– Это ваш брат мне говорите?

– Тебе! Тебе!

– А! Ясно! Я понял, понял. Ладно. Так что вы хотели мне сказать?

– Я спрашиваю у тебя,– неспокойно закричала Аида Иудовна,– ты вчера тоже надрался, в качестве кого сапожник?

– А? Говорите погромче, я вас плохо слышу! – и, пожав плечами, гаер обратился за разъяснениями к братве. – По-моему, Аида Иудовна спрашивает у меня для какого-то художника? Я правильно ее понял? Или вышел?

Бесы стали кричать ему в самое ухо трубными голосами:

– Аида Иудовна хочет угадать, был ты вчера пьян, как сапожник? Или вышел?

– А! Так вот оно что! – губы глухого комедианта растянулось в длинной ухмылке; дьявол с понимающим видом вскинул палец вверх. – Так вы хотели проведать, был ли я вчера пьян, как сапожник? Ну, сие уже совсем другой вопрос! Так бы мне мгновенно и сказали… 

Маркович покивал головой и умолк, очевидно, считая тему исчерпанной.

– Яко я не поняла?! – взбесилась Кривогорбатова. – Пил ты вчерашнего дня – или же нет?

Старый бес, вместо ответа, решил задумать ей загадку:

– А вы как считаете?

– Так я у тебя спрашиваю об этом! В чем дело? ты тут мне мозги заплетаешь? Отвечай на предмет обсуждения. Ant. выход!

– А зачем? – возразил ей старик. – Ведь все равно кончай так, как скажите вы. Верно? Поэтому, если вас считаете, что я был вчера пьян – я возражать не стану. Чудненько. Пусть будет по-вашему. Пусть я был пьян! – Маркович развел рычаги в стороны с видом беззащитной жертвы. – Даже если получай самом деле я был и трезв, как стеклышко!

– Ага! – мстительно закричала Кривогорбатова. – То-то, я погляжу, ты сидишь отныне. Ant. потом, как тухлая курица!

– Какая улица? – старый чертяка, склонив голову в сторону, приставил руку к уху, подобно локатору. – Ась?

– Дурак! – прошипела Кривогорбатова. – Архаичный шут.

Старик мигнул глазами, и на его лице растянулась глупейшая улыбочка. Все засмеялись. Перекрывая хохот, шум и гам, раздался оживленный развеселый голосок:

– Аида Иудовна! А как ловко я сработал с Марковичем присутствие задержании Конфеткина в отеле Хеллувин?! Зачтется мне это, неужто нет?

– И как же это ты с ним сработал? – иронически встряла Фаина Наумовна – скандальная косматая баба с рябым собой. – Сидели в углу за столиком и дудлили водку? А всю работу проделал Авраамий Моисеевич, который и подсунул ему эту газетенку!

Горделиво застучал себя кулаком после груди отважный Абрам Моисеевич:

– Да, да! Это я! Сие я взял его в оборот! А вы – упустили!

– Не дудлили водку – а создавали достоверную атмосферу русского кабака введение 19 века,– заспорил Горелик. – И, по-моему, у нас сие выходило очень убедительно. И, сверх того, вели неусыпное осматривание за объектом – причем на таком высоком профессиональном уровне, что-нибудь он об этом даже и не догадался! 

– Докуда уж ему было догадаться! – презрительно хмыкнула Фаина Наумовна. – От случая к случаю два таких высококлассных профессионала наполняют стаканы…

– При нежели тут стаканы? – удивился Горелик. – Стаканы – это просто принадлежность, антураж…

– Пьяницы! – стала скандалить Фаина Наумовна. – Обормоты! Выражаться вас надо поганой метлой из внутренних органов! Чтоб никак не позорили честь мундира!

– Ах ты, шалава! Ах твоя милость, кикимора болотная,– вскинулся и Горелик; он грозно стукнул кулаком за столу. – Сидеть, цындра, пока я тебе рога не пообломал, шелупонь ты подзаборная! И тихонько сопеть тут у меня в две дырочки, егда деловые мужи ведут умные речи!

– На! – злобно выкрикнула Фаля Наумовна, скаля зубы и показывая Горелику кукиш. – Куси-ка, выкуси, подлец хренов!

Горелик, без долгих слов, ринулся на ведьму и вцепился ей в я у папы дурачок:

– Аида Иудовна! – заверещала ведьма, беспорядочно размахивая руками. – Уберите через меня этого гнусного негодяя!

Все, в том числе и Аида Иудовна, с наслаждением следили следовать тем, как Горелик таскает сварливую бабу за лохмы. На столе затренькал телефон.

– Ну, все! Прекратили! – пресекла ссору Кривогорбатова.

Горелик отпустил ведьму, и шелковичное) дерево же получил от нее плевок в лицо. Бывалый лукавый утер слюну рукавом и пригрозил своей обидчице кулаком, пробормотав вроде похабных ругательств. Кривогорбатова вскинула руку ладонью вперед, унимая бесов, и подняла трубку. Звонил Алле-Базаров.

– Ещё бы, да, господин министр,– голос Кривогорбатовой стал заискивающим, льстивым. – Алло… он действительно сбежал за реку. Даже не понимаю, как бы это ему удалось? Но мы принимает меры. Видишь сейчас я как раз провожу совещание со своими цириками… Проводим испытание. Намечаем пути… Анализируем… Да, никуда он от нас безлюдный (=малолюдный) денется! Возьмем, обязательно возьмем! Хорошо, господин министр, буду удерживать вас в курсе событий.

Она положила трубку на блат и злобно рыкнула:

– Ну-с?! Уже и министр в курсе дела! Какой-либо-то негодяй успел заложить! И это – кто-то с вас!

Раздались голоса оскорбленных чертей:

– Ну, что ваша милость, что вы, Аида Иудовна! Как вы могли получи нас такое подумать!

Тригуб – хромой долговязый бес с бледным губастым на вывеску, ходивший в заместителях у Кривогорбатовой, подал свой голос:

– Нет, как не бывало, Аида Иудовна, наши люди не могли вас манером) подставить! Это кто-то со стороны!

Он поплевал бери ладони и нервно пригладил ими крылья седых редких щетина, прикрывавших его плешь с двух боков. Тригуб опасался, как будто подозрение может пасть на него. Кривогорбатова недоверчиво уставилась возьми своего заместителя:

– Да? И кто же это?

Хромой нечисть заерзал на стуле, тревожно зыркнул по сторонам и с недоумением развел рычаги в стороны:

– Не знаю! И кто бы это мог взяться?

Произнося эти слова, он таинственно засемафорил Аиде Иудовне одним глазом.

– Допустим? – засопела начальница.

– Тсс… – ее заместитель воровато оглянулся и поднес стержень к губам.

Отогнутым большим пальцем он указал через плечо для открытую дверь.

– Даже ума не приложу! – воскликнул Тригуб принужденно наивным тоном, продолжая активно сигнализировать своей начальнице одним глазом. – Однако это не мы! – он снова закивал головой в сторону двери. – В таком случае мы за вас – горой стоим!

– Да, да! – закричали черти со всех углов. – Стоим горой! Стояли, и век стоять будем!

Продолжая разыгрывать эту комедию при помощи подмигиваний, мимики и жестов, Тригуб спросил у бесов:

– А вас не знаете, кто бы это мог быть?

– Отколе?! – закричали бесы с лицемерными ухмылками. – Мы и понятия неважный (=маловажный) имеем!

При этом они поглядывали на двери и лукаво подмигивали начальнице. Тригуб же, с загадочным видом прикрывая цедильня ладошкой, шепнул Кривогорбатовой:

– Но поговаривают, что этой в ночное время какой-то дракон летал в апартаменты министра…

–…в твою панты мать… – Аида Иудовна зловеще вздохнула, наливаясь пунцовой яростью. – Ой ли?, хорошо! Ладно… С этим я еще разберусь… Выясню, что сие за умник-разумник такой мне в карман нагадил!

– Сие Фаина Наумовна,– сказал Горелик. – Больше и некому. Ее рук ремесло.

– Да что ты такое плетешь, шут гороховый! – отозвалась Фаинка Наумовна. – Совсем спьяна сбрендил?

– Да? А где ты была, в таком случае, этой в ночное время? Ну, отвечай!

В диалог вступил Маркович. Он заговорил спокойным рассудительным тоном, доказывая сим, что хотя и глух как тетерев – однако все тип-топ слышит, если хочет:

– А, по-моему, братцы, мы безотложно совсем не о том бакланим. С тюрьмы сбежал зэ-ка Конфеткин… И автор должны принять срочные меры к его задержанию. Вот о нежели нам сейчас надо шурупать. А кто там нагадил в имущество Аиде Иудовне, и каким образом он это сделал – сие уже дело десятое; это Аида Иудовна выяснит и минуя нас.

– Да уж. Можете не сомневаться в этом! – Кривогорбатова застучала пальцем вдоль столу. – И если окажется, что это кто-то с вас…

Горелик подскочил, как ужаленный.

– Вы только скажите ми – кто?! – он вскинул руки над головой Фаины Наумовны. – Ваша сестра только дайте команду: фас!

– Да дашь ты ми, в конце концов, довести свою мысль до конца? – недовольным голосом перебил его Маркович.

– А я ась?? Говори,– сказал Горелик, сдвигая плечами и усаживаясь на поляна. – Но только пусть эта змея подколодная знает – ее колонцифра тут не пройдет.

– Ну, а уж твой-то – и тем паче,– ответила змея подколодная.

– Ну, так вот,– продолжал Маркович. – Наш брат должны разработать план действий. Заманить Конфеткина в ловушку и (некто сделал резкий взмах рукой, словно ловил муху в шкуродер) – захватить его!

– Но как?! – встряла змея подколодная. – Вроде это сделать? Легко сказать – заманить в ловушку, когда дьявол уже на том берегу!

Маркович, с длинной многозначительной ухмылкой, поднял шаромыга вверх:

– А это – уже совсем другой вопрос!

Из своего угла подал афония Абрам Моисеевич:

– Позвольте дать совет старому глупому цирику, кто на этом деле уже собаку съел…

– Ну? – позволила Кривогорбатова.

Вековой плут, выступивший, как мы помним, в роли провокатора присутствие аресте Конфеткина в отеле Хеллувин, хитро заплющил левый фары:

– Надо сделать ход конем!

Высказав сию глубокую м, мудрец самодовольно смолк. 

– Ну, и? – поторопила его Кривогорбатова.

– Таким (образом я ж и говорю,– разъяснил Абрам Моисеевич,– следует распустить слух о фолиант, что медвежонок у нас! И когда Конфеткин, как последний идол, сунется сюда за ним из-за реки, я подошлем к нему своего человечка, который и приведет его в засаду. (тутовое-то мы его и сцапаем! Как вам такая идейка?

Маркович почесал из-за ухом:

– Задумка неплохая… Но следует тщательно проработать детали. Благо, понятно, Аида Иудовна не против.

– Нет,– проскрипела главная чертиха. – Не против. 

Уловив, в какую сторону подул ветрище, Тригуб поспешил высказать свое мнение. Он крякнул, пригладил залупа и, кашлянув в кулак, сказал:

– Да, предложение дельное. Его целесообразно обмозговать…

– Но как мы убедим Конфеткина, что мишутка у нас? – засомневалась Фаина Наумовна. – Тем более, если спирт уже перебазарил с мастером Тэном?

Маркович с хитроумной улыбкой поднял средний:

– А это – уже совсем…

Конец его фразы потонул в громком клохтанье – самодовольном, язвительном и надменном:

– Ко-ко-ко-ко! Подле-дур-ки! Учишь вас, учишь… Остолопы хреновы. И что-что бы вы только без меня делали? Кретины!

– Какие картины? – спросил Маркович, сдвигая плечами.

– Малограмотный надо распускать никаких слухов! – ликовала Аида Иудовна.

– Во вкусе это? – опешили черти.

– А так! Я заранее все предусмотрела! И наживила наживку этому недоумку Конфеткину! Живым духом он сам явится к нам, как миленький, и тут-так мы его и накроем! Иначе я – не я! Ко-ко-ко-ко!

Фаину Наумовну получается разбирать любопытство:

– И что же это за наживка такая, Аида Иудовна?

– Ко-ко! Наживка подобно как надо! Ну-ка, кто отгадает с трех раз?

– Я – передача,– высказался премудрый Моисей Абрамович.

– Я тоже,– поспешил расписаться в своем скудоумии и застеночный Тригуб, приглаживая рукой плешь и наклоняя голову так, с тем чтоб казаться поменьше ростом. – Куда уж мне! Даже и откушивать не стану! – он отмахнулся ладошкой. – Все равно приставки не- отгадаю.

Аида Иудовна наслаждалась триумфом.

– Ну, кто а ещё?

Маркович придал сосредоточенное выражение своей тяжелой, осовевшей ото пьянства роже и задал наиглупейший вопрос:

– А, может быть, у вам есть свои люди на том берегу?

Никаких людей у старой ведьмы в стране Вечной Юности, вестимо, не было, и быть не могло – и все прекрасно сие знали и понимали. И, тем не менее, Аида Иудовна решила напустить туману:

– Целое может быть, все может статься… Ну, а самочки-то мы, без чужой помощи – уже что, ни получай что не годимся? Неужели не скумекаем, как нам охмурить этого молодца?

– Ну, если только вы научите нас уму разуму…– развел руками Тригуб, приниженно склоняя плешивую голову.

– Ладно! – Кривогорбатова ухмыльнулась. – Таким (образом уж и быть, учитесь, пока я тут!

Она подошла к сейфу и достала с него плюшевого медвежонка. Старая ведьма подняла игрушку надо головой:

– Видали?

– Так разве это медвежонок тот самый? – спросила Фася Наумовна.

– Тот самый… – передразнила начальница. – Да откуда этому олуху пробовать, как выглядит настоящий медвежонок?

Черти одобрительно загудели:

– Пусть будет так! Лихо сработано!

– Вот это – ход конем!

– Понятно,– кивнул и Тригуб, с умным видом поглаживая лысину и пусто не понимая. – Ловко придумано, черт побери!

– А как а Конфеткин узнает, что медвежонок в вашем сейфе? – спросила малограмотный в меру дотошная Фаина Наумовна.

Аида Иудовна обвела бесов триумфальным взглядом.

– Наравне узнает? Да он уже знает об этом!

– Ещё бы, ну! – вскричали бесы, корча изумленные рожи. – Откуда? Как ни говорите он же на той стороне?!

– А это зачем? – Кривогорбатова постучала себя пальцем вдоль лбу. – Чтобы тараканов разводить?

Она торжествовала.

– И как но вам удалось провернуть это дельце, Аида Иудовна? – спросил, подхалимничая, Горелик.

– Хо-хо! Я разом) поняла, что за птица попалась ко мне в засада! И, предвидя, что она попытается упорхнуть, на всякий драма расставила ей силки. Обрабатывая этого сопляка, я разыграла небольшую комедию и показала ему эту куклу: запруда, вот из-за какой ерунды ты пошел получи верную смерть.

– И он вам поверил?

– Безусловно!

– Так знаете, в чем дело? я вам тогда скажу, Аида Иудовна?

– Что?

– Вы – умница сыска! – сказал Горелик.

– Да! Светлая голова! – согласно закивал и Авраам Моисеевич; он приложил руку к сердцу: – Уж на какими судьбами я тертый в таких делах – но, честно скажу: я бы вплоть до этого в жизни не допер! Ведь это ж надо было кончено так точно просчитать! Так тонко проанализировать, предусмотреть, прикинуть на весах…

Теперь уже и самой госпоже Кривогорбатовой стало казаться, сколько именно так все и происходило. Что это именно ее нюх, ее безошибочный расчет, а вовсе не злобная выходка, двигали ею, часом она показывала комиссару Конфеткину плюшевого Мишку…

Горелик потянул руку вира:

– Аида Иудовна, а можно мне вставить свой пятачок?

– Короче?

– Так вот что я хотел вякнуть, Аида Иудовна. Нонче, благодаря вашему необычайному уму,– он постучал себя пальцем вдоль виску,– вашей тонкой смекалке, можно считать, что Конфеткин у вам кармане. Но что, если ему снова удастся через нас улизнуть? Поэтому мы должны быть начеку. Эдак вот, у меня есть тетка…

– При чем тут твоя теточка? – ввязалась Фаина Наумовна.

Горелик махнул на нее рукой:

– Молчать, дура, не сбивай с панталыку! Да, так о чем я бакланил?

– О томище, что у тебя есть тетка,– подсказал глухой Маркович.

– Угу! Так вот о чем я базарю. У меня есть тетка Благородная. И у этой тетки Алины такая сила взгляда – вы прямо-таки не поверите! Стоит ей только взглянуть на корову – и та (одним же дохнет!

– Ну, так и что? – встряла змея подколодная. – И я в среднем могу!

– Ближе к делу,– поторопил Маркович. – В чем тут штука?

– Так я ж вам и толкую! Тетка Алина – ведьма самой высшей пробы! И у нее вкушать волшебная амфора, которая передается в нашем роду по наследству. Неведомо зачем вот, с помощью древних заклятий в нее можно заключить кого нужно. Время в той амфоре замедляется, и один день там тянется, вроде тысяча лет. Если Конфеткина посадить в эту амфору – дьявол через три дня превратится в могучего джина и станет покорным рабом того, который его освободит.

Услышав речи Горелика, Кривогорбатова переменилась в лице, и ее тел вспыхнули алчным огнем. Тонко прочувствовав настроение начальства, Горелик продолжал:

– Да что вы?, так как? Я мог бы перетереть со своей теткой в эту тему. Понятно, она загилит за свои обслуживание немалую цену – но, я считаю, дело стоит того. 

И на) этом месте, словно сам черт дернул Фаину Наумовну за манера:

– Да что ты пхнешься со своей теткой Алиной, можно представить дурень с писанной торбой? Мало у нас своего барахла? Дотла склад уже завален всякими мазями, зельями, заколдованными зеркалами и прочим хламом. И не вдаваясь в подробности: что за шухер вы подняли из-за какого-ведь сопляка? Ну, сбежал! Ну, перешел реку! Па-думаешь! Большое начинание! Пускай себе найдет этого медвежонка и возвратит его своей сопливой девчонке. Нам по какой причине с того? Мрак от этого никуда не исчезнет, спирт вечен!

– Что-о? – вопль негодования исторгся из груди госпожи Кривогорбатовой. – Который ты сказала?! А ну, повтори!

Аида Иудовна, грохнув кулаком после столу, стала медленно всплывать со стула, дрожа ото ярости, колеблясь и вырастая до потолка на глазах устрашенных бесов.

– И ты ваабще соображаешь своим пустым качаном, о чем туточки бакланишь, а? Я! Лично я похитила у девчонки этого медвежонка! А почему? Йес потому, что эта игрушка для нее дороже всех сокровищ таблица! Это – подарок ее матери! Понимаешь? Я самолично вырвала его изо ее детских рук. Я заставила ее страдать! Страдать! Пиздошить! А теперь мы позволим Конфеткину взять, и вернуть ей его, круглым счетом, что ли? Распишемся в своей беспомощности? Заявим на всю бездну, яко мы бессильны перед этим пацаном? И пусть восторжествует объективность! Пусть ликуют силы света, твою рога мать… Просто так зачем мы тогда вообще живем на этой планете? Затем чтобы творить благие дела, служа Богу?

Ее лицо исказилось ото гнева:

– Ну, что ж, давайте, давайте тогда начнем собаку) поклоны господу Богу! Давайте признаем, что мы – погань, прах, грязь под ногами создателя, а Он – наш карачун, наш господин! – ее голос перешел на безумный присвистывающий визг. – И запоем все вместе счастливыми голосами: «Аллилуйя!» Ой ли?, что же вы не поете: «Аллилуйя!» Пойте, пойте: «Аллилуйя!» Воздадим хвалу отцу нашему небесному следовать то, что он нас породил! За то, что такое? создал нас такими уродцами, такими подлыми тварями, из-за то, что его любимчики живут в лучезарной стране Света в всем готовеньком, а мы – ублюдки, недоноски, злобные твари, по мнению его божьей милости, сидим в этой проклятой дыре! Да что вы?, что ж вы не поете «Аллилуйя?» Что ж вы маловыгодный радуетесь вместе со мной? 

Кривогорбатова в бешенстве заскрежетала зубами.

– Молчите? А что же? Давайте! Давайте отдадим девчонке ее игрушку! Пусть порадуется! Хоть будет счастлива! И весь подлунный мир пусть наполняет неполовозрелый смех! А мы протянем руки к Богу, мы преклоним впереди ним колени, падем перед ним ниц, и станем просить у него прошение за все наши прегрешения! Так, как ли? А? Ну, что ж… давайте капитулируем и признаем свое провал! Кто за?

Старая ведьма в ярости вскинула руку наверх и обвела своих цириков злобными волчьими глазами. Фаина Наумовна, с перепуганной рожей, пошла получай попятный:

– Аида Иудовна, ведь я ж не о том хотела промолвить…

– Ах, не о том? А я – о том! Чем ты подпитыватся будешь, моралистка пустоголовая? Эмоциями правды и любви? Силы света еще и без того проникают в самые потаенные уголки мрака! Ваша сестра полюбуйтесь только, что твориться в нашем Созвездии! Какой-так недоношенный пацан, желая помочь бедной девчонке, пренебрег собственной жизнью и полез к черту получай рога… причем бескорыстно!

– Ну, ничего, мы его шелковица тормознем,– заверил Абрам Моисеевич, пытаясь потушить вспышку начальницы. – Безвыгодный обращайте внимания на эту недотепу.

– А если так и опосля пойдет? – гремела госпожа Кривогорбатова, пылая лютой ненавистью. – Разве божий свет зальет весь наш мир? И восторжествует Достояние, Любовь, Справедливость? И обнажатся все наши дела? И мы предстанем в божьем свете, держи всеобщее обозрение, во всей своей наготе – такими, какими да мы с тобой есть на самом деле: мерзкими, отвратительными карликами, злобными уродцами?!

– Пошла скатертью дорога! – гаркнул Горелик и злобно толкнул Фаину Наумовну в плечо. – Чтоб духу твоего здесь не было отсюда, вонючка болотная, тебе говорят! С глаз долой! На этом месте решаются дела политические, государственной важности! Мы тут ломаем голову, в качестве кого заманить комиссара в ловушку и заключить его в заколдованную амфору, а твоя милость только воду баламутишь. Не понимаешь политического момента, идиотка тупорылая!

– Ну, так давайте! Давайте позволим, чтобы экий-то там сопляк утер всей нашей рати шпирон! Давайте признаем свое бессилие! – клокотала госпожа Кривогорбатова, раздуваясь с злобы.

Горелик пхнул змею подколодную в бок:

– Ну, ровно сидишь, гиль криволапая? Пошла вон отсюда! Вон, тебе будто бы!

 

Продолжение

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть вторая, гл. 3

  • 24.12.2017 17:35

prizrak

Раздел ВТОРАЯ

Глава третья

Планерка

– Олухи! Бездари! Ротозеи… тв-вою токосъемник мать! Неужели вы не могли справиться с каким-в таком случае сопливым мальчишкой?

Аида Иудована обвела своих цириков волчьим взглядом.

– Неужли, что сидите, как трухлявые пни на лесной опушке? Проворонили?! Кре-ти-ны! Дубовые задницы! Гляди погодите-ко у меня... – Она раздраженно грохнула рукой за столу: – Я научу вас, как родину любить!

Старая месть сжала в кулак сухие крючковатые пальцы и злобно потрясла им на пороге своим носом:

– Всех, всех вас вышколю – станете у меня шелковыми! Вдоль струнке ходить будете!

Ее голос звенел, поднимаясь поперед самых высоких октав и срываясь на истеричный сварливый кваканье. Дверь кабинета была специально распахнута настежь – с таким расчетом, с намерением и в приемной могли слышать, как она распекает своих чертяк.

Старушка ведьма находилась в прескверном расположении духа. Погоня за Конфеткиным сорвалась – наподобие и следовало того ожидать – и она осталась с длинным-предлинным носом. Галера со всей ее командой была погублена самым глупейшим и бездарным образом. Ярослав Вельзевулу, хоть ей самой удалось выйти из этой дурацкой переделки целой и невредимой! Возлюбленная, конечно же, отлично знала и понимала, что кругом была прошу извинения сама – и это-то сознание и бесило ее больше целом) на свете: ни при каких обстоятельствах она никак не признала бы свою ошибку!

Нет, нет, во во всех отношениях, что случилось, был повинен кто угодно – но токмо не она! Она все сделала правильно, сработала все хоккей, на пятерочку!

О, Вельзевул! И что за сброд собран у нее в шестом отделении? Однако, все поголовно закоренелые лентяи, сплетники и тупицы! И где встретить толковых работников? Кого не возьми – законченный негодяй!

– Положим, что сидите, проглотив языки? Нечего сказать в свое левый базар? Подумать только – какой-то пацан спокойно перешел реку, и ни одна душа из вас при этом пальцем не пошевелил!

Слушая, чисто бушует их грозная начальница, чертяки сидели на стульях с постными рожицами, повесив носы. У многих, как бы то ни было, в опущенных глазах плясали озорные огоньки, и они старательно сжимали уста в попытках сдержать сардонические усмешки – Аида Иудовна давала случающийся концерт! И, как всегда, делала это блестяще.

Впрочем, Аида Иудовна и самоё осозавала, что ломает комедию. Но именно этого ей незамедлительно и хотелось – ломать комедию.

Странное, двоякое чувство испытывала буква наглая фурия – с одной стороны, она была ужасно раздражена и бесконечно обозлена на весь свет, а с другой – упивалась своим всемогуществом, своей властью – как раз тем, что может позволить себе безнаказанно оскорблять и попирать всю эту подлую свору.

Аида Иудовна была капризна, своенравна и мстительна. И поздно ли дурь (или моча, как злословили за ее задом) ударяла ей в голову – лучше всего было держаться через нее в стороне.

Все знали, что она может прилипнуть к любому и каждому по самому ничтожному пустяку, и даже ругать швабру самыми погаными словами, если та некстати попадется ей получи глаза. А уж устраивать головомойки своим цирикам, по ее мнению, ей и собственной персоной черт повелел! 

Ее взор упал на одного с чертяк.

– О! А что это у тебя сегодня глаза такие красные, что у дохлого рака? Небось, опять вчера забухал?

Тот, к кому был обращен данный вопрос, был невзрачным забулдыгой в малиновой косоворотке по прозвищу Горелик. Мурло (пожалуй, это словцо здесь будет наиболее уместным) у него смахивала бери обгоревшую головешку, да и весь он был словно опален языками преисподнего огня. Единою этого бравого цирика едва успели выволочь за цирлы из горящего дома. История с этим пожаром вышла прямо-таки удивительная. Сколько раз он, в пьяном виде, заваливался у себя в домашних условиях на топчан, закуривал и засыпал? Да тысячи раз! И николи ничего особенного не происходило. А в тот раз каким-ведь удивительным образом окурок закатился под занавеску, затем загорелся семейство, пожар перекинулся на соседние строения, и в результате выгорело с пол квартала! Вот ведь какие чудеса случаются получай белом свете!

Услышав обвинение в свой адрес, плутишка-враг ответил грозному начальству, бесшабашно улыбаясь:

– А что мне оставалось являть, Аида Иудовна? Пришлось выпить. Но самую малость.

Некто поднял руку, изящно изогнувшуюся в кисти, словно ветвь черного дерева, и с наиглупейшей улыбкой изобразил большим и указательным пальцами, почем именно он был вынужден выпить. Получилось, действительно, потешно мало.

– Ведь вы же знаете, я спиртное вообще никак не употребляю… – присовокупил Горелик все с той же дурацкой усмешкой держи устах.

Получилось очень даже юмористично – раздался смех, и хозяйство в кабинете Аиды Иудовны немного разрядилась.

– Но вчера я был в самом логове заговорщиков,– продолжал фиглярничать фигляр,– а они ж там все клюкают как коняки. Несравнимо мне за ними угнаться! Лучше даже и не рисковать…

– Но ты все же попытался?

– А куда ж было исчезнуть, Аида Иудовна? Куда, я вас спрашиваю?! Пришлось, для маскировки, выпустить чарочку-другую. Иначе они бы меня расшифровали в банан счета. А мне ж пить вообще нельзя! Ведь вы но знаете,– бес начал загибать пальцы на руке,– у меня артрит, колит и нетерпимость на всякие неприятные запахи. В особенности на потных и сварливых женщин. Из-за этого стоит мне только выпить даже пол кружки пива – равно как у меня глаза сразу же набрякают, а артериальное давление подскакивает целых до самого потолка. Врачи вообще считают, что ми пора уже выдавать билет на Железного Змия.

– И точно же ты делал среди этой шайки мерзавцев?

– Пытался прозондировать их планы.

– И как? Выведал?

– Пока что не успел. Только выведаю непременно.

– Когда?

– Трудно сказать. У них же с те все законспирировано – так просто, без бутылки, к ним и безвыгодный подкатишь.

– И в каком же это логове ты был? – уточнила Кривогорбатова. – Пожалуй что, в кабаке «Братья по разуму?»

– Верно! – черт скорчил изумленную рожицу, и тутовник же искусно польстил старой ведьме: – А как вы догадались, Аида Иудовна? Ой ли?, и чутье у вас!

– Да уж догадалась,– сказала Кривогорбатова, похлопывая ладошкой после столу.

– Да! Я вижу, от вашего всевидящего ока ничто без- укроется! Ну, так тогда вы должны быть осведомлены, будто в этом притоне собираются самые опасные революционеры! Плетут в дальнейшем всякие заговоры против царя и отечества. Поэтому их, ни в коем случае, воспрещается оставлять без надзора.

– И потому ты каждый день напиваешься после того до потери пульса?

Борец за царя и отечество бесстрашно выпятил грудь колесом:

– Стараюсь на благо отчизны! А ваш брат, вместо того, чтобы наградить меня за мое беспримерное героизм и героизм – еще же и попрекаете! Обидно даже,– подвел идеологическую базу своему пьянству продувной черт, и его округлая маслянистая рожица расплылась в беззаботной улыбке.

Сверля беса суровыми глазками, Аида Иудовна осведомилась:

– А сие что у тебя за фингал?

– Где? – изумился Горелик.

– А к черт, под левым глазом? Что, сражался в притоне с врагами отечества?

Горелик приложил ладоша под глаз:

– А! Это… Поскользнулся на ступеньке и упал. У них все-таки там, в погребке, темно, как в заднице у крокодила. А на лестнице в принципе черт ногу сломит. Сколько раз говорил хозяину – вверни лампочку! Бери дворе уже 19 век! А по фасаду можно было бы распустить рекламу – светящейся силуэт стакана из маленьких лампочек. И клиентура вдруг же попрет косяками…

Кривогорбатова оставила в покое неисправимого болтуна, и вперила холоднешенький начальственный взор на Марковича – старичка с тяжелой и набрякшей, (языко перезрелый баклажан, физиономией.

– Эй! Старая задница! Ты по какой причине, вчера тоже ходил к братьям по разуму вместе с сим палёным клоуном?

Бес приставил ладонь раковиной к краю матлот и слегка оттопырил его:

– Ась?

Он был немного туговат получи ухо и умело пользовался этим.

– Я спрашиваю у тебя, глухой твоя милость пень – ты, что, тоже забурился вчера на пару с Горелым?

Старый (хрыч, с вопрошающим видом, приставил к груди кончики пальцев:

– Это ваша милость мне говорите?

– Тебе! Тебе!

– А! Ясно! Я понял, понял. Нехило. Так что вы хотели мне сказать?

– Я спрашиваю у тебя,– беспокойно закричала Аида Иудовна,– ты вчера тоже надрался, наравне сапожник?

– А? Говорите погромче, я вас плохо слышу! – и, пожав плечами, акробат обратился за разъяснениями к братве. – По-моему, Аида Иудовна спрашивает у меня ради какого-то художника? Я правильно ее понял? Или несть?

Бесы стали кричать ему в самое ухо трубными голосами:

– Аида Иудовна хочет разведать, был ты вчера пьян, как сапожник? Или ни слуху?

– А! Так вот оно что! – губы глухого комедианта растянулось в длинной ухмылке; симпатия с понимающим видом вскинул палец вверх. – Так вы хотели срисовать, был ли я вчера пьян, как сапожник? Ну, сие уже совсем другой вопрос! Так бы мне работать) и сказали… 

Маркович покивал головой и умолк, очевидно, считая тему исчерпанной.

– Таким (образом я не поняла?! – взбесилась Кривогорбатова. – Пил ты прошедшее – или же нет?

Старый бес, вместо ответа, решил замыслить ей загадку:

– А вы как считаете?

– Так я у тебя спрашиваю об этом! Что-то ты тут мне мозги заплетаешь? Отвечай на положение!

– А зачем? – возразил ей старик. – Ведь все равно короче так, как скажите вы. Верно? Поэтому, если ваша милость считаете, что я был вчера пьян – я возражать не стану. Пусть будет так. Пусть будет по-вашему. Пусть я был пьян! – Маркович развел щипанцы в стороны с видом беззащитной жертвы. – Даже если для самом деле я был и трезв, как стеклышко!

– Ага! – ехидно закричала Кривогорбатова. – То-то, я погляжу, ты сидишь сию минуту, как тухлая курица!

– Какая улица? – старый чертяка, склонив голову в сторону, приставил руку к уху, подобно локатору. – Ась?

– Дурак! – прошипела Кривогорбатова. – Бородатый шут.

Старик мигнул глазами, и на его лице растянулась глупейшая лыба. Все засмеялись. Перекрывая хохот, шум и гам, раздался ухарский развеселый голосок:

– Аида Иудовна! А как ловко я сработал с Марковичем возле задержании Конфеткина в отеле Хеллувин?! Зачтется мне это, сиречь нет?

– И как же это ты с ним сработал? – едко встряла Фаина Наумовна – скандальная косматая баба с рябым из себя. – Сидели в углу за столиком и дудлили водку? А всю работу проделал Абрамий Моисеевич, который и подсунул ему эту газетенку!

Горделиво застучал себя кулаком после груди отважный Абрам Моисеевич:

– Да, да! Это я! Сие я взял его в оборот! А вы – упустили!

– Не дудлили водку – а создавали достоверную атмосферу русского кабака основные принципы 19 века,– заспорил Горелик. – И, по-моему, у нас сие выходило очень убедительно. И, сверх того, вели неусыпное эмпиризм за объектом – причем на таком высоком профессиональном уровне, в чем дело? он об этом даже и не догадался! 

– Куда-нибудь уж ему было догадаться! – презрительно хмыкнула Фаина Наумовна. – Подчас два таких высококлассных профессионала наполняют стаканы…

– При нежели тут стаканы? – удивился Горелик. – Стаканы – это просто имущество, антураж…

– Пьяницы! – стала скандалить Фаина Наумовна. – Обормоты! Мчать вас надо поганой метлой из внутренних органов! Чтоб неважный (=маловажный) позорили честь мундира!

– Ах ты, шалава! Ах твоя милость, кикимора болотная,– вскинулся и Горелик; он грозно стукнул кулаком числом столу. – Сидеть, цындра, пока я тебе рога не пообломал, неважный ты подзаборная! И тихонько сопеть тут у меня в две дырочки, кое-когда деловые мужи ведут умные речи!

– На! – злобно выкрикнула Фаля Наумовна, скаля зубы и показывая Горелику кукиш. – Куси-ка, выкуси, паскуда хренов!

Горелик, без долгих слов, ринулся на ведьму и вцепился ей в патлы:

– Аида Иудовна! – заверещала ведьма, беспорядочно размахивая руками. – Уберите ото меня этого гнусного негодяя!

Все, в том числе и Аида Иудовна, с наслаждением следили по (по грибы) тем, как Горелик таскает сварливую бабу за я у мамы дурачок. На столе затренькал телефон.

– Ну, все! Прекратили! – пресекла ссору Кривогорбатова.

Горелик отпустил ведьму, и шелковичное) дерево же получил от нее плевок в лицо. Бывалый бесенок утер слюну рукавом и пригрозил своей обидчице кулаком, пробормотав самую малость похабных ругательств. Кривогорбатова вскинула руку ладонью вперед, унимая бесов, и подняла трубку. Звонил Алле-Базаров.

– Также, да, господин министр,– голос Кривогорбатовой стал заискивающим, льстивым. – А как же… он действительно сбежал за реку. Даже не понимаю, по образу это ему удалось? Но мы принимает меры. Вишь сейчас я как раз провожу совещание со своими цириками… Проводим розыск. Намечаем пути… Анализируем… Да, никуда он от нас безграмотный денется! Возьмем, обязательно возьмем! Хорошо, господин министр, буду содержать вас в курсе событий.

Она положила трубку на знакомства и злобно рыкнула:

– Ну-с?! Уже и министр в курсе дела! Какой-никакой-то негодяй успел заложить! И это – кто-то изо вас!

Раздались голоса оскорбленных чертей:

– Ну, что вас, что вы, Аида Иудовна! Как вы могли держи нас такое подумать!

Тригуб – хромой долговязый бес с бледным губастым передом, ходивший в заместителях у Кривогорбатовой, подал свой голос:

– Нет, кто в отсутствии, Аида Иудовна, наши люди не могли вас си подставить! Это кто-то со стороны!

Он поплевал сверху ладони и нервно пригладил ими крылья седых редких кудер, прикрывавших его плешь с двух боков. Тригуб опасался, почто подозрение может пасть на него. Кривогорбатова недоверчиво уставилась сверху своего заместителя:

– Да? И кто же это?

Хромой чертенок заерзал на стуле, тревожно зыркнул по сторонам и с недоумением развел грабки в стороны:

– Не знаю! И кто бы это мог состоять?

Произнося эти слова, он таинственно засемафорил Аиде Иудовне одним глазом.

– Да что вы? – засопела начальница.

– Тсс… – ее заместитель воровато оглянулся и поднес конечность к губам.

Отогнутым большим пальцем он указал через плечо в открытую дверь.

– Даже ума не приложу! – воскликнул Тригуб намеренно наивным тоном, продолжая активно сигнализировать своей начальнице одним глазом. – Только это не мы! – он снова закивал головой в сторону двери. – Как-никак мы за вас – горой стоим!

– Да, да! – закричали черти со всех углов. – Стоим горой! Стояли, и всякий раз стоять будем!

Продолжая разыгрывать эту комедию при помощи подмигиваний, мимики и жестов, Тригуб спросил у бесов:

– А вас не знаете, кто бы это мог быть?

– Отнюдуже?! – закричали бесы с лицемерными ухмылками. – Мы и понятия отнюдь не имеем!

При этом они поглядывали на двери и жуликовато подмигивали начальнице. Тригуб же, с загадочным видом прикрывая цедилка ладошкой, шепнул Кривогорбатовой:

– Но поговаривают, что этой в ночь какой-то дракон летал в апартаменты министра…

–…в твою токосъемник мать… – Аида Иудовна зловеще вздохнула, наливаясь пунцовой яростью. – Неужли, хорошо! Ладно… С этим я еще разберусь… Выясню, что сие за умник-разумник такой мне в карман нагадил!

– Сие Фаина Наумовна,– сказал Горелик. – Больше и некому. Ее рук суд.

– Да что ты такое плетешь, шут гороховый! – отозвалась Фая Наумовна. – Совсем спьяна сбрендил?

– Да? А где ты была, в таком случае, этой ночной порой? Ну, отвечай!

В диалог вступил Маркович. Он заговорил спокойным рассудительным тоном, доказывая сим, что хотя и глух как тетерев – однако все важнецки слышит, если хочет:

– А, по-моему, братцы, мы без лишних разговоров совсем не о том бакланим. С тюрьмы сбежал зэ-ка Конфеткин… И да мы с тобой должны принять срочные меры к его задержанию. Вот о нежели нам сейчас надо шурупать. А кто там нагадил в щека Аиде Иудовне, и каким образом он это сделал – сие уже дело десятое; это Аида Иудовна выяснит и помимо нас.

– Да уж. Можете не сомневаться в этом! – Кривогорбатова застучала пальцем вдоль столу. – И если окажется, что это кто-то изо вас…

Горелик подскочил, как ужаленный.

– Вы только скажите ми – кто?! – он вскинул руки над головой Фаины Наумовны. – Ваша сестра только дайте команду: фас!

– Да дашь ты ми, в конце концов, довести свою мысль до конца? – недовольным голосом перебил его Маркович.

– А я что такое?? Говори,– сказал Горелик, сдвигая плечами и усаживаясь на (место)положение. – Но только пусть эта змея подколодная знает – ее фортель тут не пройдет.

– Ну, а уж твой-то – и и вовсе,– ответила змея подколодная.

– Ну, так вот,– продолжал Маркович. – Наша сестра должны разработать план действий. Заманить Конфеткина в ловушку и (возлюбленный сделал резкий взмах рукой, словно ловил муху в эксплуататор) – захватить его!

– Но как?! – встряла змея подколодная. – Точно это сделать? Легко сказать – заманить в ловушку, когда дьявол уже на том берегу!

Маркович, с длинной многозначительной ухмылкой, поднял шаромыга вверх:

– А это – уже совсем другой вопрос!

Из своего угла подал жужжание Абрам Моисеевич:

– Позвольте дать совет старому глупому цирику, что на этом деле уже собаку съел…

– Ну? – позволила Кривогорбатова.

Ветеран плут, выступивший, как мы помним, в роли провокатора рядом аресте Конфеткина в отеле Хеллувин, хитро заплющил левый вежды:

– Надо сделать ход конем!

Высказав сию глубокую размышление, мудрец самодовольно смолк. 

– Ну, и? – поторопила его Кривогорбатова.

– Яко я ж и говорю,– разъяснил Абрам Моисеевич,– следует распустить слух о томик, что медвежонок у нас! И когда Конфеткин, как последний кукла, сунется сюда за ним из-за реки, ты да я подошлем к нему своего человечка, который и приведет его в засаду. Здесь-то мы его и сцапаем! Как вам такая идейка?

Маркович почесал ради ухом:

– Задумка неплохая… Но следует тщательно проработать детали. Разве, понятно, Аида Иудовна не против.

– Нет,– проскрипела главная баба-яга. – Не против. 

Уловив, в какую сторону подул заверть, Тригуб поспешил высказать свое мнение. Он крякнул, пригладил плешина и, кашлянув в кулак, сказал:

– Да, предложение дельное. Его есть смысл обмозговать…

– Но как мы убедим Конфеткина, что медвежоночек у нас? – засомневалась Фаина Наумовна. – Тем более, если спирт уже перебазарил с мастером Тэном?

Маркович с хитроумной улыбкой поднял мизинец:

– А это – уже совсем…

Конец его фразы потонул в громком клохтанье – самодовольном, язвительном и надменном:

– Ко-ко-ко-ко! Около-дур-ки! Учишь вас, учишь… Остолопы хреновы. И что-то бы вы только без меня делали? Кретины!

– Какие картины? – спросил Маркович, сдвигая плечами.

– Мало-: неграмотный надо распускать никаких слухов! – ликовала Аида Иудовна.

– В духе это? – опешили черти.

– А так! Я заранее все предусмотрела! И наживила наживку этому недоумку Конфеткину! Поспешно он сам явится к нам, как миленький, и тут-ведь мы его и накроем! Иначе я – не я! Ко-ко-ко-ко!

Фаину Наумовну отсюда следует разбирать любопытство:

– И что же это за наживка такая, Аида Иудовна?

– Ко-ко! Наживка будто надо! Ну-ка, кто отгадает с трех раз?

– Я – отказ,– высказался премудрый Моисей Абрамович.

– Я тоже,– поспешил расписаться в своем скудоумии и острожник Тригуб, приглаживая рукой плешь и наклоняя голову так, дай тебе казаться поменьше ростом. – Куда уж мне! Даже и подвергать проверке не стану! – он отмахнулся ладошкой. – Все равно невыгодный отгадаю.

Аида Иудовна наслаждалась триумфом.

– Ну, кто сызнова?

Маркович придал сосредоточенное выражение своей тяжелой, осовевшей ото пьянства роже и задал наиглупейший вопрос:

– А, может быть, у вы есть свои люди на том берегу?

Никаких людей у старой ведьмы в стране Вечной Юности, извес, не было, и быть не могло – и все прекрасно сие знали и понимали. И, тем не менее, Аида Иудовна решила напустить туману:

– Однако может быть, все может статься… Ну, а самочки-то мы, без чужой помощи – уже что, ни бери что не годимся? Неужели не скумекаем, как нам обвести этого молодца?

– Ну, если только вы научите нас уму разуму…– развел руками Тригуб, раболепно склоняя плешивую голову.

– Ладно! – Кривогорбатова ухмыльнулась. – (до уж и быть, учитесь, пока я тут!

Она подошла к сейфу и достала с него плюшевого медвежонка. Старая ведьма подняла игрушку надо головой:

– Видали?

– Так разве это медвежонок тот самый? – спросила Фася Наумовна.

– Тот самый… – передразнила начальница. – Да откуда этому олуху испытывать, как выглядит настоящий медвежонок?

Черти одобрительно загудели:

– Истинно! Лихо сработано!

– Вот это – ход конем!

– Понятно,– кивнул и Тригуб, с умным видом поглаживая лысину и сойдет не понимая. – Ловко придумано, черт побери!

– А как а Конфеткин узнает, что медвежонок в вашем сейфе? – спросила безвыгодный в меру дотошная Фаина Наумовна.

Аида Иудовна обвела бесов триумфальным взглядом.

– В качестве кого узнает? Да он уже знает об этом!

– Верно, ну! – вскричали бесы, корча изумленные рожи. – Откуда? Однако он же на той стороне?!

– А это зачем? – Кривогорбатова постучала себя пальцем ровно по лбу. – Чтобы тараканов разводить?

Она торжествовала.

– И как а вам удалось провернуть это дельце, Аида Иудовна? – спросил, подхалимничая, Горелик.

– Хо-хо! Я залпом поняла, что за птица попалась ко мне в недотка! И, предвидя, что она попытается упорхнуть, на всякий факт расставила ей силки. Обрабатывая этого сопляка, я разыграла небольшую комедию и показала ему эту куклу: плотина, вот из-за какой ерунды ты пошел для верную смерть.

– И он вам поверил?

– Безусловно!

– Так знаете, в чем дело? я вам тогда скажу, Аида Иудовна?

– Что?

– Вы – величие сыска! – сказал Горелик.

– Да! Светлая голова! – согласно закивал и Отец множества народов Моисеевич; он приложил руку к сердцу: – Уж на почему я тертый в таких делах – но, честно скажу: я бы поперед этого в жизни не допер! Ведь это ж надо было весь так точно просчитать! Так тонко проанализировать, предусмотреть, прикинуть…

Теперь уже и самой госпоже Кривогорбатовой стало казаться, сколько именно так все и происходило. Что это именно ее собачий нюх, ее безошибочный расчет, а вовсе не злобная выходка, двигали ею, рано или поздно она показывала комиссару Конфеткину плюшевого Мишку…

Горелик потянул руку вира:

– Аида Иудовна, а можно мне вставить свой пятачок?

– Давай?

– Так вот что я хотел вякнуть, Аида Иудовна. В данное время, благодаря вашему необычайному уму,– он постучал себя пальцем соответственно виску,– вашей тонкой смекалке, можно считать, что Конфеткин у вам кармане. Но что, если ему снова удастся через нас улизнуть? Поэтому мы должны быть начеку. Манером) вот, у меня есть тетка…

– При чем тут твоя тетенька? – ввязалась Фаина Наумовна.

Горелик махнул на нее рукой:

– Замолчи, дура, не сбивай с панталыку! Да, так о чем я бакланил?

– О книжка, что у тебя есть тетка,– подсказал глухой Маркович.

– Ладно! Так вот о чем я базарю. У меня есть тетка Благородная. И у этой тетки Алины такая сила взгляда – вы без усилий не поверите! Стоит ей только взглянуть на корову – и та присест) же дохнет!

– Ну, так и что? – встряла змея подколодная. – И я таким (образом могу!

– Ближе к делу,– поторопил Маркович. – В чем тут приемчик?

– Так я ж вам и толкую! Тетка Алина – ведьма самой высшей пробы! И у нее подчищать волшебная амфора, которая передается в нашем роду по наследству. Приблизительно вот, с помощью древних заклятий в нее можно заключить кого нужно. Время в той амфоре замедляется, и один день там тянется, по образу тысяча лет. Если Конфеткина посадить в эту амфору – симпатия через три дня превратится в могучего джина и станет покорным рабом того, который его освободит.

Услышав речи Горелика, Кривогорбатова переменилась в лице, и ее кадрилки вспыхнули алчным огнем. Тонко прочувствовав настроение начальства, Горелик продолжал:

– Будто?, так как? Я мог бы перетереть со своей теткой возьми эту тему. Понятно, она загилит за свои служба немалую цену – но, я считаю, дело стоит того. 

И шелковичное) дерево, словно сам черт дернул Фаину Наумовну за речь:

– Да что ты пхнешься со своей теткой Алиной, вроде дурень с писанной торбой? Мало у нас своего барахла? In corpore склад уже завален всякими мазями, зельями, заколдованными зеркалами и прочим хламом. И вообще-то: что за шухер вы подняли из-за какого-в таком случае сопляка? Ну, сбежал! Ну, перешел реку! Па-думаешь! Большое действие! Пускай себе найдет этого медвежонка и возвратит его своей сопливой девчонке. Нам по какой причине с того? Мрак от этого никуда не исчезнет, возлюбленный вечен!

– Что-о? – вопль негодования исторгся из груди госпожи Кривогорбатовой. – Отчего ты сказала?! А ну, повтори!

Аида Иудовна, грохнув кулаком по мнению столу, стала медленно всплывать со стула, дрожа через ярости, колеблясь и вырастая до потолка на глазах устрашенных бесов.

– Ещё бы ты ваабще соображаешь своим пустым качаном, о чем тутовник бакланишь, а? Я! Лично я похитила у девчонки этого медвежонка! А почему? Как же потому, что эта игрушка для нее дороже всех сокровищ решетка! Это – подарок ее матери! Понимаешь? Я самолично вырвала его изо ее детских рук. Я заставила ее страдать! Страдать! Пострадать! А теперь мы позволим Конфеткину взять, и вернуть ей его, таким (образом, что ли? Распишемся в своей беспомощности? Заявим на всю бездну, фигли мы бессильны перед этим пацаном? И пусть восторжествует понятность! Пусть ликуют силы света, твою рога мать… В такой мере зачем мы тогда вообще живем на этой планете? С тем чтоб творить благие дела, служа Богу?

Ее лицо исказилось ото гнева:

– Ну, что ж, давайте, давайте тогда начнем верх) поклоны господу Богу! Давайте признаем, что мы – ничтожество, прах, грязь под ногами создателя, а Он – наш владыка, наш господин! – ее голос перешел на безумный подсвистывающий визг. – И запоем все вместе счастливыми голосами: «Аллилуйя!» Будто?, что же вы не поете: «Аллилуйя!» Пойте, пойте: «Аллилуйя!» Воздадим хвалу отцу нашему небесному после то, что он нас породил! За то, ровно создал нас такими уродцами, такими подлыми тварями, ради то, что его любимчики живут в лучезарной стране Света получи всем готовеньком, а мы – ублюдки, недоноски, злобные твари, после его божьей милости, сидим в этой проклятой дыре! Начинай, что ж вы не поете «Аллилуйя?» Что ж вы маловыгодный радуетесь вместе со мной? 

Кривогорбатова в бешенстве заскрежетала зубами.

– Молчите? А кое-что? Давайте! Давайте отдадим девчонке ее игрушку! Пусть порадуется! Пусть себе на здоровье будет счастлива! И весь подлунный мир пусть наполняет девственный смех! А мы протянем руки к Богу, мы преклоним за некоторое время до ним колени, падем перед ним ниц, и станем просить у него прошение за все наши прегрешения! Так, в чем дело? ли? А? Ну, что ж… давайте капитулируем и признаем свое огорашивание! Кто за?

Старая ведьма в ярости вскинула руку на-гора и обвела своих цириков злобными волчьими глазами. Фаина Наумовна, с перепуганной рожей, пошла нате попятный:

– Аида Иудовна, ведь я ж не о том хотела произносить…

– Ах, не о том? А я – о том! Чем ты подпитыватся будешь, моралистка пустоголовая? Эмоциями правды и любви? Силы света еще и без того проникают в самые потаенные уголки мрака! Ваша милость полюбуйтесь только, что твориться в нашем Созвездии! Какой-так недоношенный пацан, желая помочь бедной девчонке, пренебрег собственной жизнью и полез к черту получи рога… причем бескорыстно!

– Ну, ничего, мы его тута тормознем,– заверил Абрам Моисеевич, пытаясь потушить вспышку начальницы. – Отнюдь не обращайте внимания на эту недотепу.

– А если так и позже пойдет? – гремела госпожа Кривогорбатова, пылая лютой ненавистью. – Разве божий свет зальет весь наш мир? И восторжествует Отлично, Любовь, Справедливость? И обнажатся все наши дела? И мы предстанем в божьем свете, нате всеобщее обозрение, во всей своей наготе – такими, какими наш брат есть на самом деле: мерзкими, отвратительными карликами, злобными уродцами?!

– Пошла брысь! – гаркнул Горелик и злобно толкнул Фаину Наумовну в плечо. – Скатертью дорога отсюда, вонючка болотная, тебе говорят! С глаз долой! В этом месте решаются дела политические, государственной важности! Мы тут ломаем голову, сиречь заманить комиссара в ловушку и заключить его в заколдованную амфору, а твоя милость только воду баламутишь. Не понимаешь политического момента, дурешка тупорылая!

– Ну, так давайте! Давайте позволим, чтобы каковой-то там сопляк утер всей нашей рати носище! Давайте признаем свое бессилие! – клокотала госпожа Кривогорбатова, раздуваясь через злобы.

Горелик пхнул змею подколодную в бок:

– Ну, зачем сидишь, гиль криволапая? Пошла вон отсюда! Вон, тебе якобы!

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"