Рассказы и повести, Статьи

Ребенок по телефону, окончание

rebenok 5

Председатель(ствующий) одиннадцатая
В роддоме 

В палату заглянула нянечка и сообщила Светлане, как будто к ней пришли. Недоумевая, кто бы это мог бытовать (возможно, мать или сестра?) Светлана спустилась по мраморной лестнице, сделано давно утратившей следы былого великолепия, в высокий холл первого этажа.

Безбрежный, с просторными арочными окнами холл этот не видел ремонта, фигурировать может, с 1914 года и ныне производил унылое впечатление. Цвет на пыльных грязно-синих панелях местами облезла, глаза обветшали, а по гранитному полу, от входных дверей к лестнице, протянулась выщербинка, проторенная множеством ног. Посетителей в холле было всего пара. Какой-то мужчина, нетерпеливо курсирующий взад-вперед, заложив рычаги за спину и устремив взор себе под ноги, и дева в красивом темно-зеленом пальто.

В женщине этой мы узнаем Ольгу Николаевну Перепелкину. Возлюбленная сидела на узкой скамеечке под плакатом с изображением кормящей матери, которой давались всевозможные рекомендации по поводу того, как обходиться с грудным младенцем. При появлении Светланы симпатия поднялась со скамьи и, сделав шаг ей навстречу, задержалась в выжидательной позе. Мужчинка же не обратил на Светлану никакого внимания, и наша родимица подошла к женщине в темно-зеленом пальто:

– Вы ко ми?

– Да,– сказала Ольга Николаевна. – Если вы и есть та самая Света.

– А Вас кто?

– А Вы и не догадываетесь, а? – с тонкой иронией ответила Перепелкина.

Светлая вгляделась в незнакомку. Лицо – простоватое и бесхитростное, как у колхозницы – ежели и и было довольно красивым, но уже утратило свежесть цветущей юности. Обаче, была в нем и какая-то дородная величавость, как получи и распишись портретах старинных русских красавиц. Глаза – темно-коричневые, блестящие, глубокие и чисто бы подернутые поволокой. Фигура, пожалуй, чуток тяжеловатая, а довольно стройная, с широкими бедрами и хорошей грудью – этого невыгодный могло скрыть даже пальто. Было в облике этой женский пол и нечто такое, что сразу притягивало к себе внимание, же чему трудно было найти определение – некая как бы погруженность в себя, чисто бы женщина эта еще не очнулась от сна и витала в мире своих грез.

– Приближенно вы… Жена Геннадия? – сообразила, наконец, Светлана.

– Да,– Перепелкина подняла нате нее лучистый взгляд и чуть заметно улыбнулась. Светлана отвела ставни:

– И зачем вы пришли?

– Да вот… Захотелось взглянуть для вас… Узнать, так сказать, из первых рук, о Ваших планах держи будущее… Ведь согласитесь, что я, как законная жена, имею воля…

– Да, да, конечно…

Даже в больничном халате, после перенесенных родов, Светланка выглядела довольно эффектно. Как-то не сговариваясь, дамское сословие отошли к окну, подальше от расхаживающего мужчины.

– Конечно, ваш брат имеете полное право знать обо всем… – сказала Светуша. – Но… кто же вам рассказал обо мне? Будто Геночка?

– Нет, Геночка, – с ударением на Геночку, отчеканила Перепелкина,– ми ничего не рассказывал. Постеснялся, наверное… Вы же как ни говорите знаете, какой он у нас застенчивый?

– А как же вам тогда узнали?

– Позвонила Ваша подруга… Лида, кажется… та самая, в квартире которой вы трахались с моим мужем. А я, представьте себя, подняла трубку параллельного аппарата. И услышала весь разговор.

– И что-то ж она сказала? Ведь я же просила ее не звони!

– Сказала? – Перепелкина усмехнулась. – Нет! Она не сказала… возлюбленная потребовала от нашего Геночки, чтобы он заглянул к вас больницу и подкинул бабла. Так, кажется, это у вас называется? А выше- Геночка – представьте себе – отказался!

Тон был выбран неустойчивый, и Ольга Николаевна хорошо это понимала, но уже ничегошеньки не могла с собой поделать – она летела с горы.

– И, и так (уже) того, наш Геночка заявил этой вашей своднице, что же ребенок не его!

– А чей же он? – нервно усмехнулась блондиночка.

– Вам лучше знать! Ведь это же вы, а маловыгодный я, таскаетесь с женатыми мужиками, да еще и подыскиваете им притоны на блуда.

Лицо Светланы напряглось, и щеки пошли пятнами.

– Пусть,– произнесла она сдавленным голосом и сглотнула слюну. – Допустим, по какой причине это так. Но, если я уж такая развратная… на случай если я такая ужасная дрянь… а вы из себя вся такая патронесса и праведная, то почему же тогда ваш муж убежал ото вас ко мне?

– И почему же? – проронила Перепелкина, обдавая Светлану холодным презрительным взором. – Полоз не любовь ли у вас с моим мужем, а?

– Да! Прикиньте себе! Любовь!  экспансивно ответила Светлана. Давай, да вам этого не понять…

– Конечно! Куда стрела-змея нам…

– А о ребенке можете не беспокоиться! Мне от вам и от вашего мужа ничего не надо! Выращу подобно ((тому) как)-нибудь свою дочь и сама!

– Ну, вот и отлично! – сказала Перепелкина. – Чт, это все, что я хотела бы узнать.

Она повернулась к Светлане задом, но та не позволила ей уйти победительницей.

– И чисто еще что я скажу вам напоследок,– кинула она ей вдогонку.– Если мужчина ходит налево – то виновата в этом молодка!

Перепелкина развернулась вспять, как боевой конь, услышавший напев трубы:

– Да? И в чем же это, интересно знать, я где-то перед ним провинилась?

– А в том, что вы не любите его!

– Согласен вам-то, откуда это знать?

– Да уж оттедова! Когда жена не заботится о своем муже, когда ей держи него наплевать…

– Это кому? Это мне на него безр? – изумленно переспросила Ольга Николаевна, приставляя указательный палец к своей мужские груди.

– Ну, уж не мне же! Если у вашего мужа рубашки месяцами невыгодный глажены, если у него дырки на носках величиною в стяжатель, то, наверное, все-таки вам. Паршивую пуговицу притачать – и ту не в состоянии!

Перепелкина остолбенела.

– Да что вас плетете?

– И, знаете, я даже не удивлюсь, если вдруг окажется, подобно как он стирает вам ваши трусы!

Это уже был макушка наглости!

– Да Вы с ума сошли! – воскликнула Ольга Николаевна. – А то как же как вы смеете!

– Ничего, ничего, успокойтесь! Геночка ми про вас все рассказал! И как он ходит у вам полуголодный, и что у вас на мебели пыль толщиной в перстневой), и фикусы не политы, и брюки измятые... Вы самочки загнали его в угол! 

– Ой-ей! Да словно ты поешь! – Ольга Николаевна решила больше не глядеть в зубы с этой дрянью и перешла на ты. – Да кто твоя милость вообще такая, чтобы судить меня? Да пусть моего муж хоть с кастрюлей на голове ходит – тебе-так, что за дело?

– А я, может быть, была отдушиной исполнение) него! – перешла в контратаку Светлана. – Глотком чистого воздуха в его болоте, несомненно?!

– Так отчего же он тогда не уходит к тебе, к разэтакий светлой отдушине?

– А оттого, что он – мягкий, порядочный куверта, который принес себя в жертву! И ты этим пользуешься, веревки с него вьешь! Он бы и рад развестись с тобой только и можно сейчас – да только не хочет наносить травму ребенку; безвыгодный хочет он, чтобы его дочь росла без отца. А ещё раз, кстати, и потому, что это я, я не желаю разбивать чужую взяв семь раз, и строить свое счастье на чужом несчастье! Да неравно б я только пальчиком шевельнула, только б топнула пяткой – он бы тута же побежал за мной, как собачонка!

– Так по какой причине же ты не топаешь пяткой? Бери – и топай!

– Э! Вот именно что вам говорить… Такой муж достался! И кому? А как же если бы вы попытались заглянуть ему душу, наместо того, чтобы строить из себя Орлеанскую девственницу…

– Ух, твоя милость, какие мы словечки знаем! – восхитилась Перепелкина. – Ах, ещё бы! я ж и забыла совсем! Ведь вы же у нас такие визгливо-духовные личности! Читаете вместе Киплинга! И, причем, в оригинале!

– Подле чем здесь Киплинг? – Светлана сдвинула плечами. – Мы с Геночкой Богом, Богом созданы исполнение) любви! Понятно? Но судьбе было угодно распорядится где-то, что мы встретились, когда было уже слишком поезд ушел. И все равно я благодарна ей за то, что симпатия подарила мне хотя бы этот маленький кусочек счастья…

– Украденного счастья,– подчеркнула Перепелкина.

– Пускай так! Пусть, я воровка! Пусть я буду самая последняя гнида! Но это счастье, которое подарил нам Господь Вездесущий…

– А может, сатана? – саркастически поправила ее Ольга Николаевна. – Сие он заправляет такими делами.

– Белоусова! – перегнувшись через парапет лестничной площадки на втором этаже, крикнула нянечка. – Марш в палату, вам принесли кормить ребенка.

– Иду!

– А теперь послушай меня… – сказала Олёна Николаевна. – И намотай себе на ус. Если ты до этого часа раз приблизишься к моему мужу, хотя бы на орудийный выстрел – я тебе хвост оторву. И глаза выцарапаю! Понятно?

 

Ду двенадцатая
Конец истории

Вечерние сумерки.

Два кота стоят в бойцовских позах нет слов дворе Перепелкиных, и пристально глядят друг другу в глаза, кажется боксеры перед началом боя. Шерсть на них вздыблена, и они приставки не- замечают ничего вокруг себя.

Ольга Николаевна увидела котов в иллюминатор веранды, и ее возбуждение разом прорвалось наружу. Она схватила качалку, которой по большей части раскатывала тесто и выскочила во двор.

– А-а! – закричала Ольга Николаевна, размахивая качалкой. – Уходи! Брысь, с-сабаки!

Коты прыснули в разные стороны.

Один изо них – очень крупный и весьма упитанный, с длинной рыжей шерстью, прыгнул для старую собачью будку, оттуда сиганул на забор, ухищренно вскарабкался на него и неторопливо, с каким-то вальяжным достоинством, езжай по его верху. Чинно прошествовав до самой калитки, симпатия приостановился, подобрался и срыгнул на улицу.

Тут же клацнула подлокотник калитки, и во двор, словно по взмаху волшебной палочки, вошел Генаша Борисович. Увидев жену в легкой кофточке нараспашку, он удивленно сказал:

– Оля! А твоя милость что тут делаешь? В одной кофте?

– Читаю Киплинга! – рассерженно бросила ему в лицо Ольга Николаевна, взмахнув качалкой. – Хором со Светланой Павловной Белоусовой!

– С какой еще Белоусовой, Оля? О нежели ты?

– Только не надо опять лепить из меня дурочку, мирово? Не надо прикидываться невинным ангелочком, Гена…



* * *

С тех пор все как рукой сняло без малого тридцать лет. Геннадий Борисович уже гелертер и заведует кафедрой в Технологическом институте. Голова у него поседела, только глаза все такие же ясные и проницательные, как и в жизнь его молодости. Перепелкин завел себе небольшие усики и безбожно красивую, профессорскую бородку. Он все еще строен и элегантен, и костюмы его безупречны. И, будто удивительнее всего, студентки по прежнему ходят за ним табунами, что и тридцать лет тому назад.

Ольга Николаевна вышла в пенсию. У нее с мужем трое детей и столько же внуков. Живут они чохом и счастливо. Давняя история с телефонным звонком, внесшим раскол в их мирную семейную сказка (жизненная), давно прояснилась – ибо, как сказано в священном писании, весь век тайное становится явным. И Геннадий Борисович, подтрунивая над женой, из другой оперы раз говорит ей в тесном домашнем кругу:

– А ну-ка, Оля, расскажи внукам, словно ты бегала в роддом к какой-то роженице выяснять связи. Я думаю, им это должно быть интересно.

Ольга Николаевна удивленно округляет вежды и машет на мужа руками:

– К какой роженице? К какой опять-таки роженице? Что ты выдумываешь?! Ну, а вы что ушки развесили? – обращается она к внукам. – Вы что, не знаете, который у вас дедушка выдумщик?

Геннадий Борисович не перечит – спирт давно взял за правило не спорить с женой, так как переспорить ее ему все равно еще ни разу малограмотный удавалось.