Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Сказки для взрослых category

Записки Огурцова, окончание

  • 16.04.2018 18:19

zapiski 2

5 Диэрез

Прошел год, как мы с Алимом шли "в одной связке”, и в уклон всего этого периода моей жизни надо мной ровно будто тяготел злой рок. Я работал на износ – только результаты были плачевны. Мой «альпинист» не выполнил ни одного пункта наших договоренностей, после моей спиной постоянно варилась какая-то скверно пахнущая жижица. Вся наша прибыль оседала в его широких азиатских карманах, нате мою же долю оставались лишь расходы да головная периалгия. Каждая капля выпитого мною тогда в «Шапочке» коньяка отлилась месяцами тяжкого похмелья. В доделывание всех бед, национальный банк «Украина», в котором я имел безделица открыть счет, с развалился, похоронив под своими обломками все на свете мои скудные сбережения.

Множество раз пытался я обсудить сложившуюся ситуацию с Алимом,– так всякий раз «альпинист» лишь весело хихикал, закатывая домашние наглые раскосые глаза и отделывался пустыми, ничего не значащими шуточками. И вишь теперь, наконец, я твердо решил расставить все точки надо і.

Надо признать, что время было выбрано крайне неудовлетворительно. Наш брак был разрушен, я чувствовал себя одиноким и разбитым. Опять-таки, все было уже предопределено.

Во вторник, я пришел в контору следом тяжелой бессонной ночи, в самом сумрачном состоянии духа. Алим, (как) будто водится, запаздывал. Наконец объявился и, даже не поздоровавшись, неоснов воскликнул:

– Ну, как дела на семейном фронте?

– В порядке,– хмуро проронил я, не представляя, каким образом он был в силах догадаться о моих неприятностях.

Мой партнер подошел к дивану и тщательно осмотрел его индикатриса. Он смахнул тыльной стороной вялой, как блин, ладони порядочно воображаемых пылинок с золотистой обивки и недовольно качнул головой. Истечении (года) этого начался утренний ритуал омовения рук.

Многое ми упорно не нравилось в Алим-беке. Не по душе была и каста его маниакальная чистоплотность.

В то утро он мыл щипанцы с какой-то особенной тщательностью, словно хирург перед операцией, был точь в точь-то слишком уж самодоволен и жизнерадостен – я же был зол и раздражен возьми весь свет.

Вымыв руки, Алим, не спеша, вытер их полотенцем, взял со стола «Аргументы и факты», тонко развернул, поднял над головой и внимательно рассмотрел на свету с обоих сторон.

По-видимому, он остался, не вполне удовлетворен чистотою газеты, круглым счетом как вздохнул с неудовольствием, но все-таки расстелил ее сверху диване и осторожно придавил своим тяжелым широким задом.

Повторяю: кайфовый мне все кипело. Алим раздражал ужасно. И я, без околичностей, высказал ему постоянно, что накопилось у меня на душе.

В ответ, мой бой-френд лишь удивленно пялил на меня свои наглые оловянные кадрилки и добродушно хихикал, разыгрывая наивного простачка. Но, как ни вилял Алим, уклоняясь ото прямых и ясных ответов, он все же оказался припертым к стене. Увидев, что-что дело зашло далеко, и факты его нечистой зрелище слишком очевидны, "Альпинист” изменил тактику и начал говорить грубости. В мой адрес посыпались грязные оскорбления и совершенно дикие упреки. В итоге, автор рассорились, и Алим вышел из конторы, горделиво хлопнув из-за собой дверью.

Я вновь остался с носом. И поделом же ми! Так глупо попасться на всю эту пошлую карнеговщину, бери все эти лживые речи о бескорыстной мужской дружбе!

Цельный тот день я находился в подавленном состоянии, и ждал ночи, с намерением забыться во сне. Но пришла ночь – а я так и безвыгодный сомкнул глаз. В голове бесконечной вереницей кружили тягучие черные мысли. Я ворочался с бока нате бок, взбивая простыни. В четыре утра я уже был получи ногах, в семь отправился на работу и прождал там Алима давно 11 часов, а когда он явился, мы еще добрых три часа выясняли наши взаимоотношения. Лучше бы я этого не делал! Пустой и ненужный настоящий разговор лишь еще сильнее взвинтил меня, и я вышел с конторы, как побитая собака.

Я брел по улице, опущенный в свои невеселы думы.

Откуда выскочил этот автомобиль? Помню только-тол, как скрипнули тормоза, и я почувствовал сильный удар в бок. Блистание померк в моих глазах, а когда я очнулся, то увидел, подобно как лежу на тротуаре. Надо мной склонилось несколько растерянных лиц. Я поднялся сверху колено и, пошатываясь, встал. В голове шумело, перед глазами плавали красные общество. Кто-то поддерживал меня под локоть, наверно, толковал что-то о скорой помощи, которая должна вишь-вот подъехать, и о том, что в таком состоянии мне семенить нельзя. Я оттолкнул доброжелателя и пошел прочь.

Уж и не знаю, делать за скольких я добрался до квартиры.

Я вошел в комнату и рухнул кушетку, наравне подкошенный сноп. Жить не хотелось. Казалось, какая-так могильная глыба придавила меня, и я перестал понимать, кто я и идеже нахожусь.

Я лежал в забытьи, не в силах шевельнуться, и вдруг удобоваримо услышал легкие шаги. С неимоверным трудом мне удалось перевалиться на сторону и разлепить очи... В сиреневой полутьме мимо меня скользнула ксантиппа. Она была обнажена, и я ясно видел, как передо мной проплыло ее красивое загорелое трупец. Ольга прошла в смежную комнату и затворила за собой плита.

Я сел на кушетку и обалдело поглядел ей вслед. В ее комнате вспыхнул земная юдоль, и белая полоса пробилась в щель между дверью и полом. Раздался серебристый смех сына. Моя душа устремилась к ним, но дьявольская гордыня отверженного и непонятого самыми близкими людьми человека удержала меня получи месте.

Я повернулся к двери спиной и... застыл.

Шторы получай окнах были раздвинуты, и в комнату сочился мертвенно бледный ночной сверкание. В густом полумраке мягко таяли очертания серванта. На стене я увидел картину – бабский портрет неизвестного мастера. В резких, ломаных изгибах лица светилась какая-ведь нездешняя мудрость. Яркие краски очаровывали, приковывая взгляд. Случайно женщина подмигнула мне, и ее лицо осыпалось, что мозаика в калейдоскопе. Из рамки выступила головка прелестной желторотый дамы. Глаза красавицы горели умом и ласкою, и на нежных щечках алел румянец. Прекрасная неизвестная выглядывала из рамки, словно из окошка своего жилища. Возлюбленная смотрела на меня с благосклонной улыбкой. Не было никаких сомнений в книга, что это – живое существо.

Все это длилось мало-: неграмотный больше пяти секунд. Затем лицо дамы как бы подернулось рябью, потускнело и растаяло. И сверху том месте, где только что висела картина, в настоящий момент не было ничего.

Я опустил голову.

Я стоял в полутемной комнате, отбрасывая получай пол длинную косую тень.

Странная, странная была буква тень.

Контуры туловища на полу, у моих ног, были очерчены косыми линиями в виде трапеции. Приставленная но к ней голова, в форме искривленного ящика, была сдвинута возьми бок.

Стояла глубокая тишина. Если бы сейчас раздался ничтожный звук за многие километры – я наверняка бы его услышал.

Отнюдь не зная, что и думать, я вытянул перед на лицо светящиеся в полутьме руки и вышел на балкон.

Ни получи секунду не усомнился я в реальности происходящего. 

 

6 Злодейство Огурцова

Тихая летняя ночь… Светила полная луна, и получи и распишись ее округлом боку виднелись контуры материков. Воздух был чист и приятен без меры. Хотелось дышать, дышать этим воздухом вечно, и смотреть возьми красавицу луну, струящую мягкий маслянистый свет. Боже, в духе прекрасна, как восхитительна была эта ночь!

Нет, невмочь передать словами тех чувств восторга, умиротворения и покоя, почему охватили мою душу!

Тело мое было, как бы соткано изо упругих, сияющих волокон света, и я аккумулировал в себе всю мощь вселенной. Я поднял цыпки и, легко взмыв с балкона, полетел под засыпающим городом.

Внизу горели гирлянды уличных фонарей, в домах вновь светились желтые, зеленые, голубоватые пятна окон. Подо мной изогнулось темное нож реки, серпом перерезающее город.

Дома казались рассыпанными ровно по холмам чьей-то небрежной рукой, посреди улиц росли деревья с диковинными плодами. В воздухе был разлит вовеки раньше не виданный мною, близкий к сиреневому, свет. Создавалось эффект, что я лечу во сне. Но это был без- сон. То была явь, полная волшебной, невиданной мной допрежь того жизни. Скорее, сном – серым, унылым видением – можно было охарактеризовать все мое прежнее существование.

Все, о чем я пишу после этого, как я и сам понимаю, похоже на сказку. Ах, коли бы это действительно было так!

Я опустился на крышу одного с домов, покрытой желтой черепицей и уселся на конек. Вразрез находилось здание кинотеатра, и на его фасаде, освещенном огнями неоновых ламп, висели рекламные щиты. И вишь что меня тогда поразило: никогда раньше не видел я таких сочных красок! В особенности выделялся пунцовый тон – он словно пел, пылая живым ярким светом. И сызнова: внизу ходили прохожие, я видел их, слышал все уличные звуки, же меня не видел и не слышал никто.

Я снялся с крыши, пунктуально черный ворон, и стал парить над сонным городком.

Ведь, что я сейчас выскажу, покажется вам вздором. И пусть! Пускай! Вот этот вздор!

Дома, деревья, даже уличные фонари казались ми живыми разумными существами. Я не могу объяснить, откуда взялось умереть и не встать мне это убеждение, но я знал, всем сердцем знал, почему это так и есть.

Очень импонировали мне иные в домашних условиях. Не те многоэтажные громады, что подавляют своей угрюмостью, а именно одноэтажные домики частных владений. Ах, что сие были за милые наивные создания! Они походили получи и распишись прелестных шаловливых деток, с лихо сдвинутыми, на затылки кепками крыш. Казалось, на хазе добродушно посмеиваются и строят рожицы, забавляясь.

Около одной такого рода хаты, озорно подмигнувшей мне бордовым окошком, стояла влюбленная два сапога пара. Девушка прислонилась к стене спиной, раскинув руки и запрокинув голову с закрытыми глазами, а чувак целовал ее в шею, и его руки жадно шарили соответственно ее гибкому телу. Я уселся на ветку и стал выдерживать. Внезапно девушка открыла глаза и посмотрела в мою сторону. Возлюбленная испуганно хлопнула густыми кукольными ресницами и точно окаменела. Парубок ласково спросил:

– Что с тобой, моя прелесть?

– Милый, ми страшно!

– Да что ты, глупышка,– нежным голосом проворковал новобракосочетавшийся человек. – Я же с тобой.

– Милый,– зашептала девушка,– не оставляй меня. Я боюсь!

Я улетел. Малограмотный знаю почему, но эта сценка оставила у меня в душе неприятный осадок.

Не стану рассказывать всего, почто мне довелось увидеть той ночью. И без того, думаю, меня ранее сочли сумасшедшим. Замечу только, что в небесах кипела живот. Я видел, как там отворяются окна и выглядывают сказочные существа; возьми островерхой крыше какого-то замка сидел гном в лаптях и играл сверху свирели. Горели крупные белые звезды; всплывало солнце, и в его мягких лучах сияли витыми разноцветными куполами маковки небесных церквей.

Я видел лики святых. И видел князя нашего города. Лик у него монголоидного типа – холодное и равнодушное к людским страданьям. Дьявол сидел в широкой воронке, занимавшей весь город, скрестив обрезки у могучего обнаженного торса.

Той ночью я забрел в какой-в таком случае парк. Там цвели деревья, и земля была покрыта нежными белыми лепестками, вроде снегом. В воздухе витал тонкий душистый аромат. За деревьями виднелась улица, освещенная лилейным светом электрических фонарей. Я шел по аллее, идя босыми ногами по нежным лепесткам, и вдруг увидел простенок. Его зеркало было заключено в прекрасную резную раму, конфорка черного дерева стояла на изящно выгнутых, словно паучьи лапки, ножках. С боков глаза отходили кронштейны в форме обнаженных, молочно-белых женских рук. Ладони были приподняты, и в них стояли золотые канделябры с зажженными свечами. Я подошел к зеркалу и посмотрелся в него.

Изо черных пучин зазеркалья вышел сморщенный старик, тускло освещаемый ручьями искрящегося света. Я с тоской всмотрелся в свое отпарирование.

Я был наг, и мое тело было вялым, блекло-алебастрового цвета. Фигура ссохлось, как у древней мумии. Глаза – страшно усталые, потухшие и больные… Ми было не меньше тысячи лет!

Внезапно видение подернулось рябью.

Бежал, согласно морской волне, бледный луч луны, серебря дорожку галеры с женской головой и крылатыми глазами. В крутые скулы судна била черная волосяной покров, и на палубных скамьях сидели рабы, прикованные к веслам. В сиянии волны возник терем на прибрежном утесе; в окне мерцал огонек; я бросил точка (зрения в окно и увидел человека в чалме. Он сидел за деревянным столом, и в его руке застыло гусиное авторучка. Золотистый свет свечи рассыпался по густо исписанным листкам бумаги, и личность смотрел вдаль, рассекая пространство лучистым взглядом.

Рядом заиграла искусство, и я посмотрел на аллею. Трое юношей в светлых сияющих одеждах шли следовать цветущими деревьями, освещаемые светом электрических фонарей. Они играли возьми гуслях, напевая мелодичную песенку чистыми нежными голосами. Волшебные напевы лились в упор в мое истерзанное сердце, и оно задрожало, отзываясь им, не хуже кого живая струна. Я поспешил за певцами, но едва достиг аллеи, ни дать ни взять музыка смолкла, а юноши куда-то исчезли. На серебряный бок луны накатила туча, и все покрыла густая обман чувств.

Я вышел из парка и очутился в узком извилистом переулке. Блестела, словно бы чешуя змеи, холодная мостовая в полумраке ночи. Три бетонных ступеньки уводили кверху, от них шла наклонная брусчатка… Еще три ступеньки. Марс… Поворот. С левой руки, над кривой стеной из бута, вздымался черным-черен забор. Чернел фонарный столб. На нем покачивалась лампочка с металлическим колпаком, рассыпая иглы желтого света. Бренча затылок в затылок, над головой басисто залаяла собака. Большая лохматая дыня вынырнула над забором и, люто оскалив пасть, остервенело задергалась в поводке. Из моей груди брызнула ответная волна гнева. Я приподнял растопырки, одновременно увеличиваясь в размерах и наливаясь страшной мощью. В ушах зазвенел яростный гимн войны. Медленно, не шевелясь, словно былинный гад-Горыныч, я взмывал над черным забором, над крышами домов и робко заскулившей собакой. Набрав высоту, я неспешно поплыл под звездным небом. Заулок сбегал на широкую извилистую улицу, похожую на узбой высохшей реки. По ней змеилась балка и через нее был перекинут рублевый мостик без перилл. В стороне от моста бил горький фонтан, рядом горел костер, и возле него сновали какие-в таком случае люди. По другую сторону «русла» взбирались вверх прихрамывающие домишки. В некоторых окошках и старый и малый еще горел свет.

Я подлетел к ближайшему из них и заглянул в перерыв.

Перед трюмо стояла девушка в белой ночной сорочке и расчесывала гребешком шерсть. Она стояла ко мне спиной, и я мог видеть ее отсвечивание в зеркале.

Девушка была неописуемой красы. Лицо – с высоким чистым лбом, овальным подбородком и прекрасными линиями носа и губ, поражало своим изяществом и каким-ведь неземным сиянием. На нежных щечках виднелись маленькие веснушки… Такая юница не могла существовать на Земле, она могла коротать только в моих сумасшедших грезах.

Проведя гребешком по густым прядям шевелюра, девушка выключила свет и легла на кровать. Я продолжал опускаться над открытой фрамугой. Прекрасная головка красавицы, в обрамлении пышных, крошку рыжеватых волос, покоилась на белой подушке, а ее обнаженные пакши лежали поверх простыни. Я любовался красавицей, и меня все хлеще охватывало желание унизить ее, швырнуть в грязь и растоптать ее небесную красу! Изо моей больной груди выползала слепая ненависть. Зачем, ахти, зачем она была так ослепительно хороша!

Очевидно, чернавка увидела меня.

В ее глазах вспыхнул ужас, и кулачки скомкали у титечки простыню. И тогда я медленно, не спуская злобных глаз со своей жертвы, поплыл в окошечко.

 

7 Конец истории Огурцова

…Я убежден, что в каждом человеке сокрыты такие ужасные джины, о которых симпатия даже и сам не подозревает. Случается, что эти существа выскакивают в поверхность нашего мира из черных омутов подсознания и ужасают нас своим разнузданным видом. И притом это касается не только каких-нибудь одиозных личностей, только даже и всех без исключения людей. Очень хорошо эту истину понимали святые народ. И уж они-то отлично видели своих заклятых врагов.

Вона я – человек порядочный, положительный, хоть как на меня без- погляди, несмотря даже на мои мелкие и, как ми всегда казалось, вполне извинительные прегрешения на фоне всеобщей безнравственности и духовного регресса. И словно же?

Едва лишь с меня были сняты печати нашего таблица,– какой злобный урод выполз из моего естества перед новые небеса! А ведь я, признаюсь уже теперь и в этом, любил, любил стать в позу перед своими приятелями своей высокой духовностью! Как хитроумно рассуждал я о литературе, божественных заповедях и прочих высоких материях!

Ничтожный шут!

Вот, в ту ночь я был предоставлен своей воле и увидел, зачем стою.

 

Месяца через два после этой невероятной ночи брел я вдоль городу без какой-либо определенной цели и размышлял о всякой всячине. К примеру, о гофмановском студенте Аксельме, попавшем в стеклянную банку, и о книга, что могло бы произойти с этим романтическим поэтом, просиди дьявол в ней эдак 30-40 лет.

Скверная личность выползла бы для свет божий из этой банки – уж можете ми поверить! Тупая, унылая личность со злым сердцем и пустыми глазами. Литоринх лучше бы этому наивному романтику, просидевшему в своем заключении столько планирование, так и оставаться в нём до конца своих дней.

Я тащился вдоль пыльным улицам, размышляя на всякие отвлеченные темы, на правах вдруг мне в голову залетела мысль о том, что без- худо бы выпить чашечку кофе. Я поднял голову и осмотрелся. Пространство был малознаком, но во мне почему-то возникла победительность в том, что поблизости должно быть кафе. Где вот то-то и есть, я не знал и пошел наудачу. И точно: квартала через двушник, у стены серого безликого здания, я наткнулся на парусиновый завеса, под которым пили кофе какие-то молодые персонал. Я зашел под навес и присел за свободный столик.

«Н-согласен… Скверная личность могла бы выйти из этого поэта… Небось, какой-нибудь злой темной ноченькой она вполне могла бы повыползти из своей унылой конуры и задушить сказочную принцессу. А с течением времени вернуться в свою тараканью щель, и там очень умно и хитроумно философствовать о чем-нибудь возвышенном, поэтическом… Н-да...»

– Мужчина, я слушаю вы.

«Скверная, скверная личность…»

– Вы что, оглохли? Ваша сестра будете делать заказ?

Голос был грубым, раздражающим. Я поднял голову. Ми показалось, что время остановилось. Замерли запахи, движения, звуки… Я сидел следовать столом, как каменная глыба.

Точно из тумана, стал обозначаться колеблющийся образ девушки в белом кружевном переднике.

«Ну, зачем сидишь? Хватай! Души!» – вдруг визгливо закричали во ми злобные чертики, и дикий разгул черных сил забушевал в моей тити. Что-то завыло и безумно захохотало в моем истерзанном сердчишко. Я физически ощутил, как мои пальцы сжимают белое глотка своей жертвы.

Глаза официантки расширились и она испуганно попятилась ото меня.

С огромным трудом я встал из-за столика и уходи прочь. 

 

… В нашем мире случайностей нет и взяться не может в принципе. Все происходящее с нами, так неужто иначе, обусловлено цепью причин и следствий. Тысячу раз я проверял данный тезис на практике и ясно вижу, что прав со всех сторон. Тем не менее даже судьбы народов, а не только отдельных личностей, зависят ото того, что посеяли их отцы и деды. Все сие абсолютно точно и не вызывает во мне ни малейших сомнений – космические законы работают определенно, как швейцарские часы.

Но лишь только рукоделие коснется лично меня – как мне сразу кажется, что-то космические законы дали сбой, и провидение совершило чудовищную ошибку. Вишь, например, я почему-то уверен, что если бы Олёна вела себя иначе – все в нашей жизни сложилось бы совершенно по-другому. Я думаю (и даже уверен в этом) что в нашем разрыве в большей степени повинна симпатия, чем я!

Ах, если бы она любила меня (до, как я любил ее! Если бы она умела извинять, быть снисходительной и нежной. Но, с первых же дней нашей супружеской жизни, возлюбленная пыталась скрутить меня в бараний рог и превратить в какую-так дрессированную комнатную собачонку.

Все мое мужское естество протестовало вопреки такой несправедливости!

Я считал, что мужчина – это царь и Всевышний в семье. Что на корабле должен быть только Водан капитан. И горе тому, у кого на судне – капитан в юбке!

Ваша сестра даже не поверите, из-за каких пустяков у нас вспыхивали скандалы!

Я набрасывался бери нее, словно разъяренный бык, у которого махали перед носом красной тряпкой, а возлюбленная жалила меня, как скорпион – так больно! – и, как я данный) момент понимаю, с наслаждением.

Я кричал на нее, я топал ногами и даже если опустился до того, что дважды пустил в ход кулаки. А впоследствии сам же, на коленях, вымаливал прощение. Только она не прощала – о, нет! Она помнила все домашние обиды, лелеяла их и, при каждом удобном случае, тыкала меня носом в мою обшарпанность.

У меня были подрезаны крылья, и я не мог взлететь, видишь в чем дело! Я постоянно слышал от нее, как я стоит на краю могилы – но никогда, никогда она не попыталась понять меня и как бы-то поддержать в трудную минуту.

Она все мечтала о неком прекрасном принце – таком, какие бывают не долее чем в сказках – но сама не слишком-то малограмотный соответствовала образу кроткой любящей принцессы. Я же не хотел, дай тебе она лепила меня под себя!

Я бунтовал, не желая подавляться, и все отстаивал свою независимость. Это была война, которую я проиграл. И видишь, в одно прекрасное утро, на голубом горизонте появилась голет под алыми парусами, и на ее палубе стоял волшебный принц.

Нет, я не жалуюсь и никого не осуждаю. Фигурировать может, он и впрямь хороший человек, и они уплывут в наш светлый мир под алыми парусами – бог им хелланодик. Я просто пытаюсь доказать… пытаюсь доказать, какой я молодчинище!

Вот, я снова стал жалеть себя. Вот в чем все суть! И вновь я нянчусь со своими обидами, обвиняя вот всех своих злоключениях кого угодно, но только отнюдь не себя. И, даже после этой ужасной ночи, все пока что пытаюсь найти себе оправдание, и продолжаю тешить свое раздутое амбициозность.

Надо же, а! Космические законы дали сбой! Не разглядели, который я молодец! 

Ну, что же я за скотина такая?

 

После незнакомой улочке брел я, куда глаза глядят, точно был заведен неким ключом. В голове было ничего. Вместо сердца, в груди лежал камень.

И опять я думал о всякой всячине. О галерных гребцах, о черном зеркале, в котором я увидел себя древним стариком. И стоило ми прикрыть глаза – как передо мной всплывало улыбающееся хрюкало компаньона. А на него накатывал образ жены, и она кричала ми, прижимая к груди заикающегося сына, что это я искалечил ребенка, и разбил ее житьё-бытьё, и что теперь она уходит от меня к хорошему порядочному человеку. И мелькало трясущееся дыня перепуганного насмерть шофера, и кто-то поддерживал меня лещадь локоть, и шептал на ухо, что в таком состоянии шествовать нельзя и следует подождать карету скорой помощи. А я все шел, шел наверх, по каким-то кривым ступенькам, и почему-то видел себя маленьким мальчиком. Вишь я пришел со школы с ранцем за спиной. На ми – синяя курточка с большими накладными карманами на груди и с рукавами, застегнутыми у запястий сверху металлические пуговки. Вьющиеся волосы зачесаны назад, и на моем худощавом лице повыскакивали угри. Да они совсем не портят моего лица. Я стою в бревенчатой избе, двор о двор лавки, на которой сидит мама. По дороге со школы я упал, хоть головой об стену поранил колено и порвал брюки. У меня сильно болит конечность, но боль я могу превозмочь. Мне очень, очень огорчительно порванных брюк, и я горько плачу, а мама, прижимая меня к тити, ласково гладит мою русую головку. И столько беспредельной любви и кроткой нежности изливалось в меня от мамы, что я заплакал.

Из моих моргалы хлынули слезы.

Не знаю, что нашло на меня, а я засмеялся, как одержимый. Струившиеся из моих глаз рыдания тут же высыхали на горячих щеках, а я все хохотал.

В жизни не в жизни я так не веселился. Мне было море соответственно колено. Я хохотал бы, даже если бы меня били молотком объединение голове.

Я стоял у столба, увлажняя шершавый ствол горючими слезами и вибрируя от приступов неудержимого хохота. Надо мной, бренча вереницей, басовито залаяла собака. Я поднял голову и обомлел: над знакомым забором свирепо оскалилась знакомая пасть.

Сердце мое заныло, и такая безнадежная ипохондрия охватила меня, что уж и не знаю, как я безвыгодный умер на месте.

По знакомой брусчатке – пять шагов майна. Ant. вверх. По трем знакомым ступенькам – еще ниже… Вот и кардо, похожая на русло высохшей руки, по ней змеится траверса… За мостом без перилл стоят какие-то человечество, и по их скорбному виду тотчас видно, зачем они собрались.

Лишь (только) волоча ноги, я протащился через мост, прошел мимо собравшейся нате похороны толпы и вошел во двор через открытую калитку. Скорбящие человечество стояли и здесь. Я вошел в дом и, пройдя по узкому коридорчику, попал в комнату.

Бери столе стоит гроб, обтянутый красным сукном, а в гробу лежит Симпатия… Горло девушки обвязано шелковой косынкой. У гроба, на табурете, сидит почерневшая с горя женщина со слезящимися глазами. Старушка нежно гладит чуточку рыжеватые волосы покойницы и тихонько причитает: «Ах, ты, моя красивая! Ягодка ты моя, принцесса моя ненаглядная! А ж ты ушла от нас, доченька… И какой же сие изверг тебя со свету сжи-ил…»

Контия и не помню, как я вышел из этого дома.

Записки Огурцова, начало

  • 12.04.2018 17:35

zapiski 

1 Billet doux

Я держал в руках письмо. Вот что в нем было.

Высылаю вы эти записки. Многое из того, что вы в них прочтете, относится к разряду явлений, начисто немыслимых. И, тем не менее, все тут, до последней точки, что правда. Смешнее всего, конечно, то (хотя, понятно, ничего смешного шелковица нет и быть не может) что меня нужно немедля арестовывать, вязать и тащить в тюрьму, потому что преступление мое чудовищно. Но в том-то и беда моя, что ни Вотан суд в мире не признает меня виновным. Нести но в одиночку бремя этого ужаса я не в силах. И никто, ни одна душа, не может мне помочь!
Эту рукопись я отдаю в полное Ваше ордер. Вы вольны сделать с ней все, что Вам заблагорассудится – по крайности сжечь ее в печке. Если же вы решитесь выдать ее в вашем издании (что очень маловероятно), то можете наименовать так: «Записки сумасшедшего».
Фамилии своей называть не буду, можете установить какую угодно. Ну, хотя бы Огурцов.

Ниже стояла корявая приписка.

Поди, скоро я сойду с ума. Возможно, я покончу счеты с жизнью. Поддай всего, я вновь совершу что-нибудь гнусное. Я уже ни ради что не ручаюсь и ни в чем не уверен.
Я рассыпаюсь держи части – можете ли вы это понять?

Дочитав писуля (а оно пришло по почте вместе с бандеролью) я распечатал свернутую трубкой палимпсест и ознакомился с ней. Затем минут пять расхаживал по кабинету, спустя время чего перечитал и письмо, и рукопись еще раз и, сдвинув плечами, сунул так и другое в ящик своего редакторского стола. Там и пролежали сии записки почти целый месяц. И все это время они занозой сидели в моей совести.

И смотри однажды я достал эту рукопись, сделал ей необходимую, с моей точки зрения, правку, разбил в главки и теперь выпускаю в свет.

 

2 Начало истории Огурцова 

Сие наваждение длилось трое суток, но казалось, что оно тянется долгие годы.

В тяжелый день (день тяжелый) я развелся с женой и, хотя внешне все выглядело кардинально благопристойно, этот шаг дался мне нелегко. Семь полет семейной жизни! Семь лет любви! (К чему кривить душой – как ни говори любовь к ней все еще жила в моем сердце). И во в один злосчастный день все пошло кувырком.

А во второй день недели открылось, что меня предал компаньон. Впрочем, я и с самого альфа и омега предчувствовал, что этим все окончится.

Неприятности сыпались возьми мою голову, как горох из мешка. Еще каких-в таком случае три года назад я преодолевал их со стоической улыбкой. В (настоящее же они вызывали во мне приливы бешенства.

В работе я еще как-то удерживал себя в узде приличий, да дома на это уже недоставало сил. Напряжение, копившееся в моей душе  месяцами, искало сецессия – и меня прорывало. Маска цивилизованного человека слетала с меня, (языко шелуха, обнажая мое дикарское нутро. Ольга платила ми той же монетой.

В нашем доме постоянно царила предгрозовая климат, ссора могла вспыхнуть в любой момент, как пожар в сухом лесу. Стена отчуждения посереди нами вырастала все выше. И мне и ей ясно было, что-что долго так продолжаться не может. Сын уже начал сторониться меня, от постоянных скандалов он стал заикаться, и одалиска таскала его на сеансы к каким-то шарлатанам-экстрасенсам. Я видел всю эту фанера, весь этот бред собачий – и ничего не мог поделать. И шелковица у нее объявился друг.

Но – довольно об этом. Который любил – тот поймет меня и без слов. А кто несть – тому все одно не растолкуешь.

Стоит ли доверять бездушной бумаге, как лежал я в тот черный понедельник для диване, совершенно один, в квартире малоизвестных мне людей, сиречь выл от тоски и метался в четырех стенах? Как бегал вдоль вечерним улицам под дождем? Как стоял, глотая драгоценности, под такими дорогими, и теперь чужими окнами?

Умолчу… Скреплюсь…

Многое было похоронено мной в тот дождливый понедельник. Многое передумано. Но не забыто. Несть, не забыто… Опишу, впрочем, один эпизод.

Есть в нашем городе реченька Быстрянка, и через нее перекинут высокий мост.

Около двух то есть (т. е.), может быть, трех часов ночи стоял я на этом мосту, навалившись грудью для перила, и глядел в воду.

Дул ветер, сеял дождь. Промои в реке была холодна и темна. У берега чернели силуэты рыболовецких судов и лодок. Действительно гигантские тюльпаны, горели на мосту фонари. Желтые блики света плясали получи и распишись волне, ветер гнал зыбь, и вода тут и там вскипала фейерверками красных звездочек света.

Я кончено ниже и ниже сползал с перил и, чудилось мне, что зажор вымывает из моей души всю грязь, всю скверну, и уносит ее в неведомые дали.

Трасса) успокаивала, врачевала, вытягивала душевную боль, и меня все настойчивее охватывало спиртное желание броситься в воду. В душе поднималась, туманя рассудок, звенящая услада. Казалось, за моей спиной выросли крылья. Река звала! Трасса) обещала забвение и покой, и краткий миг свободного полета!

Постоянно-то в ту ночь висело на волоске. Мне только лишь не хватило еще какого-то небольшого толчка, и я яко и не прыгнул в реку.

Но – ночь прошла, наступило утро, и осветило до сей поры в иные тона. Мрачные тени растаяли, и в опустошенной груди воскресла Надя.

У меня вырвали сердце?

Что ж, прекрасно! Я обойдусь и без сердца!

У меня отняли сына?

Соглашаться! Я докажу! Я всем докажу!

Я окунусь в работу – да так, затем) чтоб(ы) уж совсем не видеть белого света. И дай вам наградою мне будет инфаркт или инсульт – шут с ним! Же я не сдамся, нет, не сдамся! Не дождетесь!

Я аминь равно не утону!

 

3 Алим-бек

А на дальнейший день открылось, что меня предал компаньон...

Но тогда необходимо вернуться на два года назад.

Работал коли так в моей фирме некий Алим Окайевич Тахтарбаев – крупный, желтолицый дядька с хитрыми раскосыми глазами – то ли кореец, то ли казах река якут, шут его поймет. Уж и не знаю, ни дать ни взять к нему прилепилось это прозвище – Алим-бек, но было оно, чисто называется, не в бровь, а в глаз. Наглый, коварный – ни передать, ни взять, бек азиатских степей. Дело свое, обаче, Алим знал, со мною бывал неизменно дружелюбен, а литоринх какой был весельчак!

Вот, как-то утром, пришел я в контору – и сейчас на пороге, нос к носу, столкнулся с Алим-беком.

– Царь Николаевич,– радостно сообщил он мне,– а ты знаешь, как сегодня ночью тебя обокрали?

Такое известие, конечно но, совсем не порадовало меня, и я, насупившись, уточнил:

– Как обокрали?

– А таким (образом,– рассмеялся мне в лицо Алим. – Выставили окно, влезли в контору и вымели шабаш подчистую!

И видно было, что человек радуется искренне, через души – словно выиграл автомобиль по лотерейному билету. Небось, даже находится в некой эйфории. Умом-то, видимо, и понимает, как будто надо бы придать своей ликующей рожице подобающий случаю унылый вид, да только вот поделать с собой ничего малограмотный может.

Я, признаюсь, положа руку на сердце, тяготился обществом Алима. На свет не глядел бы объяснить, в чем тут причина, но только по прошествии времени встреч с ним на душе у меня становилось как-в таком случае муторно, и я чувствовал непонятный упадок сил. Алим же, наизворот, от общения со мною словно бы даже расцветал, молодел для глазах – как будто бы испил из некоего источника расторопный водицы.

В особенности докучала мне его навязчивость. Он про чего-то постоянно искал приятельства со мною, названивал ми домой по сто раз на день и, причем ажно, без всякого повода. Вел себя словно влюбленная род). Наконец, уже самый голос его в телефонной трубке стал принуждать во мне приливы депрессии. И я, как последний дурак, срывал свое скверное гипергедония на жене! А затем пошла вообще какая-то сверхъестественность.

Алим начал делать упорные попытки оказать мне мелкие сервис. Я инстинктивно чувствовал, что никаких одолжений от него допускать нельзя ни в коем случае. Не тем он был человеком, затем чтобы совершать благие дела за просто так: каждое «благодеяние» состояло у него возьми строжайшем учете. И, рано или поздно, за него пришлось бы взнос платы стократ. Уж, можете поверить: если Алим угостил вы пирожком за пятак – это где-нибудь да фиксировано, внесено в какие-то особые реестры. И, на этот пятак, бесспорно нарастут такие проценты, что, в итоге, вам придется разбирать Алиму праздничный торт.

Скажут: бред, ерунда. Но смотри случай.

Были у меня старенькие Жигули, а у Алима – брелок с ключей. И, как я ни отнекивался, он все же всучил ми его в подарок. И сразу же вслед за этим, попросил меня подшвырнуть его домой, – уже с таким видом, как будто спирт являлся полноправным совладельцем машины.

Я вынужден был согласиться его довезти (за пирожок-то ведь нужно платить) хотя ми и надо было совсем в другую сторону. И, только лишь автор выехали на перекресток – он возьми, да и брякни с масляной улыбочкой держи лоснящемся, как блин, лице:

– О, да ты – ас-сшибало!

К чему он это сказал? Как говорится, ни к селу, ни к городу.

Я, в мгновение, отвлекся от управления автомобилем и в тот а миг в бок моего «Жигуленка» врезался грузовик. Мы выскочили получай встречную полосу, лишь чудом не перевернувшись.

Позже тракторист грузовика (водитель почти с двадцатилетним стажем!) и сам не был в силах объяснить, что заставило его поехать на красный подлунный мир. Говорит, что на него как бы нашло какое-в таком случае затмение.

Скажете, случайность? Не спорю. Только я в случайности невыгодный верю! Я даже думаю, что никаких случайностей в нашем мире ни на маковое зерно нет. Тут – закономерность!

Алим высасывал из меня мои жизненные силы. И тетуня неприятности, те недомогания, которые были предназначены судьбой ему, симпатия, каким-то непостижимым чудом, переправлял мне.

Осознав сие, я решил его уволить. Между нами произошла бур­ная происшествие. И Алим-бек, хлопнув за собой дверью, порвал со мной.

 

4 Совращение

Прошло чуть более года. Мои дела шли неважно. Я тянул лямку, как вол,– но видел хуй собой одни тупики.

В середине апреля заглянул ко ми в контору Алим. Он зазвал меня в «Красную шапочку» пользу кого «делового», как он выразилсмя, разговора и заказал кофе и бренди.

Начало было знаменательным.

Кофе, да еще с коньяком – неизвестно зачем раскошелиться Алим мог только на нужного ему человека. Бо, сказать по совести, был он редкий жмот.

Себя Алим взял зеленый чай, ибо кофе и алкоголь были ему противопоказаны – спирт не пил ни того, ни другого уже будь здоров лет. Единственной его отрадой были женщины, и он хоть скрупулезно записывал все издержки на них в особый поминальник.

«Красная шапочка» импонировала мне по двум причинам. Кайфовый-первых, там можно было посидеть в приятном полумраке кроме опасений задохнуться в клубах табачного дыма. И, во-вторых, со временем не крутили надрывных блатных песен. Так что рядом беседе можно было не перенапрягать голосовых связок, рискуя явить голос. Все это, разумеется, Алим учел.

Итак, наша сестра сидели за столиком у окна, в кафе было не неумеренно многолюдно. Алим долго принюхивался к чаю, прежде чем попробовать его на вкус. Затем повел осторожный разговор получай футбольные темы. Сам он к футболу был абсолютно равнодушен, же действовал по методике своего духовного учителя, Даниеля Карнеги. (Для того чтобы завоевать расположение «нужного человека», следовало проявлять к его увлечениям идущий от сердца интерес).

С четверть часа Алим петлял вокруг да близко, постепенно сужая круги. Наконец приступил к делу:

– Василий Николаевич,– сказал Алим, устремляя возьми меня открытый, твердый и, как он полагал, искренний косяк. – Ты меня знаешь. И я тебя тоже знаю...

Я пригубил кофий, ожидая, что последует дальше.

– Ты человек честный, значительный... – Алим-бек немного поколебался и, решив, что сок маслом не испортишь, добавил. – Умный.

Это тоже входило в методику. Я без- удержался, и с сарказмом заметил:

– И еще интеллигентный. Об этом как и не забудь!

– Нет, серьезно. Я не шучу,– сказал Алим, с радостным воодушевлением глядючи чуть выше моей переносицы, как рекомендовано в книгах его американского учитель. – Честно говоря, раньше я и не подозревал, какой крест твоя милость несешь. Думал: ну, ходит человек с дипломатом, всю черновую работу взвалил бери мастеров – а сам знай себе стрижет бабки. Но теперича, когда я открыл свое дело и хлебнул всего этого нашего бардака – в настоящий момент-то я думаю иначе. Теперь я вижу, как надо тужиться. Ant. выпрямляться, чтобы вымутить хотя бы что-нибудь. И какие что по давать взятки! И в какие играть игры с законом! Да, я сие понял...

Он говорил, не спеша, тщательно взвешивая краснобайство. По-видимому, эта речь была им спланирована наперед.

– Так вот... – он поперхнулся и кашлянул в корыстолюбец. – Я признаю, что был тогда не прав!

На моей памяти сие был единственный случай, когда Алим, вот так с открытым забралом, без всякого нажима, признавал свою неправоту, и я тут а подумал, что здесь зарыта какая-то собака.

– Я годок промыкался после того, как ушел от тебя,– продолжал Алим.– И теперича вижу: один в поле не воин. Нужно срочно преобразовываться. Короче, у меня к тебе деловое предложение: давай работать для пару!

Я уткнулся носом в чашечку. Так вот, оказывается, с целью чего он зазвал меня в кафе!

– Ну, что скажешь?

– Скажу, что же это солидное предложение,– вильнул я в сторону, поскольку угощался следовать его счет.

– И его стоит обсудить!

Я ответил, что вреда ото этого не будет, но пока не представляю, каким образом наши горизонт могут совпасть.

– Все просто. Смотри,– пояснил Алим. – У тебя проглатывать стройбаза, транспорт, кадры и материалы. А у меня – связи и интеллект.

Я непроизвольно улыбнулся: мой интеллект Алим приравнял к нулю.

– Вот твоя милость смеешься, – сказал Тахтарбаев. – А, между прочим, есть люди. Безгранично солидные люди. Они сидят у кормушки с бабками. И я к ним вхож!

– Отчего за люди?

– Ну, люди! Понимаешь? Просто люди. Профессионалы. Допрежь того они любили советскую власть. А теперь изо все сил любят незалежну Украину.

– И (языко? Доходный бизнес?

– Ого! Золотое дно! Ну, посуди собственными глазами (видеть): ни хрена не делать, ни за что неважный (=маловажный) отвечать, а только кричать на всех углах, что да мы с тобой – крутые патриоты. И при этом – все время держаться у корыта. Сие – главный козырь в их игре.

Я допил свой коньяк.

– И каким вполоборота ты хочешь протиснуться к их корыту?

– Левым, конечно. Левым,– Алим ликующе прихихикнул. – Каким же еще?

Я призадумался. Было ясно, чисто этот «друг степей» втягивает меня в какую-то авантюру. Какая образ в ней отводилась мне?

Он посмотрел на меня напряженным взглядом – как будто вербовал агента:

– Только, надеюсь, этот разговор останется средь нами? Независимо от того, придем мы к соглашению, иль нет?

Я кивнул в знак согласия. 

– Ладно,– оживился Алим. – Я знаю, ась? ты человек слова и на тебя можно положиться. Таким (образом вот, на днях из Киева приехал один дядюшка с мешком бабок. И часть этих бабок, если, конечно, после дело взяться с умом, может перекочевать в наши карманы.

– Каким образом? – спросил я. – Наденем маски и совершим пиратство?

Алим таинственно понизил голос, точно поверял мне государственную тайну:

– Тебе знакомо, что наш музей на ладан дышит?

– И что с того? Неотлагательно вся Украина на ладан дышит.

– А то, что без лишних разговоров ОНИ решили взяться за культуру!

Я едва не выронил оболочка из руки:

– Боже, сохрани! Выходит, теперь ОНИ сделано добрались и до нашей культуры?

– Вот именно. Как истинные патриоты незалежной Украины, они спасают с разрухи ее национальное достояние – краеведческий музей! Короче: нужно срочно отремонтировать кабинеты, кровлю и отопление. И на все сие выделены деньги. Большие деньги, Вася. Работы – минимум получи и распишись год! А потом обещают подогнать еще несколько объектов.

– (до просто?

– Нет, конечно! Надо будет отстегнуть.

– И сколько?

Алим жуликовато оглянулся.

– Двадцать пять процентов.

– И все? А плохо им невыгодный станет?

– Ты за этих идейно продвинутых безграмотный беспокойся,– сказал Алим. – Ты лучше о себе подумай.

– Сие нереально.

– Почему?

– Ну, прикинь сам, если только у тебя достанет возьми это воображения. Это сколько же надо нарисовать липы?

– Ужель и что? – Алим усмехнулся. – Хочешь жить – умей вертеться.

– Идеже вертеться? На зоне?

– Ну, так же тебе объясняю,– знойно зашептал Алим, таинственно округляя свои раскосые зявки,– тут же задействованы очень солидные люди! Одним короче (говоря) – мафия! Они же все друг с другом повязаны. Ежели мы будем исправно отстегиваться и не зарываться – какой толк им нас топить?

– Не знаю, не знаю... Может лежать, их возьмут за жабры, когда они что-в таком случае между собой не поделят. Ты ведь знаешь, година от времени такое случается. И тогда им понадобится кого-ведь сдать. И как ты думаешь, кого они отдадут получи и распишись съедение в первую очередь? Да и мало ли что может стря в их игре?

Алим перестал улыбаться и стал серьезным. 

– А, (языко ты думаешь, мне нравиться ходить по лезвию ножа, а? Выбрасывать взятки? Не спать по ночам? Или я не хотел бы за работой недоедать и недосыпать честно? Но ты же не хуже моего знаешь, точно в нашей стране работать честно невозможно!

На это ми было нечего возразить.

– Или я не прав?

– Прав,– сказал я.

Алим ничтоже сумняшеся ударил в ладонь ребром ладони:

– И третьего – не дано... Быть по сему ты с этим? С волками жить – по-волчьи выть.

Я маловыгодный ответил.

– Смотри: они разграбили страну, вывезли за припухлость все наши вклады, отгрохали там себе виллы и плюют бери нас с тобой с высокой колокольни,– напирал Алим. – Или, может красоваться, ты станешь это отрицать?

Я промолчал, поскольку мне сделано до чертиков надоели подобные разговоры.

– Так во: мы живем в воровской стране,– гнул свою линию Алим-бей.– Система работает таким образом – и ты это знаешь безграмотный хуже меня – что любой, кто занимается делом, поуже сидит у них на крючке. Выбор невелик: или фигурировать честным, и лежать на кладбище, или играть по их схеме.

– К чему твоя милость клонишь? – сказал я. – Или ты думаешь, я прилетел с Луны?

– В среднем что тебя смущает?

– Я не хочу плыть с ними в одной лодке.

Алим расхохотался – кажется я сморозил какую-то глупость:

– Ай-яй! Да зачем ты говоришь! А у тебя что, есть выбор?

Я промолчал.

– Ну-ка, хорошо! Чудесно! Не плыви с ними в одной лодке, Вася! Любезен, не надо! Живи честно, как Иисус Христос! И поздно ли твоему сыну будет не за что раскупить ботинки или молоко, а твоей супруге – лекарства, вот в те поры ты им и объясни, что живешь по христианским заповедям.

– Я безлюдный (=малолюдный) живу по христианским заповедям,– сказал я. – Хотел бы – истинно не получается.

– Так что же ты, в таком случае, предлагаешь?

– Безделица.

– Да они только свиснут – и на твое место сбежится сто рублей человек! – напирал Алим – И еще задницы им лизать будут. Кто в отсутствии... Не знаю как ты – а я не хочу остаться вслед за бортом. Мне надо что-то кушать, во что же-то одеваться. Дать сыну образование. Да и вообще,– дьявол плутовато подмигнул,– ведь ты же знаешь. Кхе-кхе... Я маловыгодный монах. А тесное телесное общенье с женским полом требует финансовой подпитки...

Кто такой он? И как получилось, что я, живя всю жизнь в своем родном городе, далеко не вхож к «большим людям», а этот пронырливый берендей – вхож?

– Послушай, Алим, дайте играть в открытую... Скажи, ты можешь потянуть сии работы один?

– Могу! – без тени колебаний воскликнул мои визави.

– Тогда скажи: зачем я тебе нужен?

– Так я ж тебе сейчас сказал,– запетлял Алим. – Одной рукой две сиськи неважный (=маловажный) ухватишь.

– Не спорю. Тут ты – дока. И все-таки желательно бы услышать вразумительный ответ.

– Ну, хорошо, гмм.. гмм... – Алим робко потупил очи. – Ты знаешь, Вася, мне всегда желательно бы иметь друга. Понимаешь? Настоящего друга. Чтобы я был ради ним, как за каменной стеной. Деньги – это манером)... тьфу, навоз! А я всегда завидовал тем людям, которые смотри,– он сомкнул руки в замок,– готовы пойти друг после другом и в огонь и в воду!

Он смущенно замолчал, елозя чашкой ровно по столу. Когда он заговорил, фальши в его словах я безлюдный (=малолюдный) заметил.

– Ведь, по сути дела, у меня нет друзей. Постойте: мне 35 лет, половина жизни осталась позади, а т. е. я живу? С первой женой развелся... Вторая... Будто?, как бы тебе это объяснить... У нас с ней блистает своим отсутствием ничего общего. Так, живем – хлеб жуем. Есть не более чем сын. Но это – совсем другое дело. А так я – Водан. Понимаешь? Совсем один!

Он поднял на меня подыскивающий взгляд:

– А с тобой мы могли бы делать дела!

Алим плеснул ми в стакан коньячку:

– Большие дела, Вася! Но для сего мы должны быть уверены друг в друге. Понимаешь? Получи все сто! Идти вот,– он сомкнул руки,– в одной связке, во вкусе альпинисты. И не считаться с тем, кто сделал больше, а который – меньше. И если они там, наверху, воруют вагонами, ведь и мы тоже должны как-то приспосабливаться. Здесь клюнул... после этого клюнул... Гм гм... По зернышку, после зернышку... А прибыль,– он рубанул в ладонь ребром ладони,– на две части!

Окончание на сайте "Планета Писателей"

Правила игры

  • 06.05.2017 19:37

 

Король стоял из-за цепью пехотинцев, вооруженных копьями и широкими мечами. С левой грабли от него стояла его королева. Храбрецы-офицеры в блестящих доспехах располагались точно по бокам царственной четы. Между офицерами и ладьями, застывшими получи и распишись флангах, находились крылатые кони. 

Черные занимали домашние позиции на другом конце доски. 

Падишах горделиво попирал черными сапогами белое поприще возле черноокой и гибкой как лоза, красавицы-шахини; смелые офицеры, крылатые ботинки и могучие ладьи казались черными отражениями белых войск. Свирепые янычары с круглыми щитами и кривыми ятаганами прикрывали армия спереди. Силы армий были равны. 

Внезапно накануне белым королем засеребрилось облачко, и из него возник знахарь. Он деловито доложил обстановку. 

Ворожба по внутренностям животных дала противоречивые результаты. В священном ручье провидец увидел колеблющиеся весы, но в чью сторону они склонились, осталось неясным, в) такой степени как их почти сразу заволокло густым потоком месячные. В пламени костра перед впавшим в транс колдуном возник переливающийся образ белой королевы, и вещая птица шепнула волшебнику, что-то король одержит победу, если пойдет на величайшую с жертв.

Одним словом, ведун предоставил обычный набор ни к чему безвыгодный обязывающих прорицаний. Последнее было особенно туманным. Что как имела в виду вещая птица? Какая из величайших жертв могла растворить королю путь к победе?

Уж не лукавил ли знахарь?

Белый король не слишком-то доверял ясновидцам. Симпатия больше полагался на силу своего разума и отвагу воинов, нежели на басни пророков и колдунов. Да и какой прок через всех этих прорицаний? Так или эдак – битвы маловыгодный миновать, смотри хоть в воду, хоть в огонь.

Окончив рапорт, маг отвесил королю почтительный поклон, подогнул ногу, что гусь лапу, завертелся волчком  – и исчез. Сие тоже было частью ритуала. Колдун обожал разные театральные эффекты, и кесарь, хорошо понимая влияние колдуна на моральный дух войска, вынужден был сие терпеть.

Лишь только исчез колдун – в густом невнятно-синем небе появились дикие гуси. Гусей было ахти много, и они летели над самым полем, вытянув длинные худые шеи и чуть-чуть не задевая концы копий. Когда птицы пролетели, в дальнем конце доски, у самой его кромки, всплыл просветленный золотистый шар.

Король поднял руку со скипетром.

– С нами Предвечный! – провозгласил король.

Загремели барабаны, затрубили горны. Пролив налился ядовитым багровым светом и беззвучно лопнул, разбрызгивая снопы малиновых искр. С лагеря белых, бряцая доспехами, выдвинулся пехотинец.

Крикливо заблеяли карнаи в лагере черных.

– Аллах старший! – провозгласил падишах.

Он стоял под черным знаменем с изображением трехглавого пеликана. В черной чалме, увенчанной темным, по образу глаз дракона, алмазом, в расшитом узорами черном блестящем халате, король казался воплощением хитрости и коварства.

Рукой, унизанной драгоценными перстнями, король взял из золотой чаши маслину и отправил ее в хайло.

Так начиналось это сражение.

И вот теперь король белых бежал через войска падишаха.

Над его головой кипели молнии, и сухой нитки нет розовый снег, словно застывшая кровь погибших воинов, сыпал с затянутых мутной пеленой небес. Тезис было безвыходным. Прорицание колдуна сбывалось. Ключ от победы находился в руках короля, хотя он не пожелал воспользоваться им!

Поначалу битва протекала в равной борьбе. Обана полководца были дальновидными стратегами; и тот и другой знали обилие военных хитростей. Но свои замыслы короли хранили по-под покровом глубочайшей секретности, маскируя их невинными и даже (как) будто будто лишенными смысла, на первый поверхностный взгляд, ходами. А – на войне как на войне: тут и спустя некоторое время происходили локальные стычки; иной раз, ради далеко идущих целей, приходилось отрывать от себя тем или иным солдатом. Текла кровь. В боевые операции втягивались до сих пор новые и новые резервы. Сражение принимало все более недобрый характер – для того, чтобы выиграть битву, кому-в таком случае приходилось умирать…

К 33 ходу положение на луг брани стало критическим.

Казалось, силы армий равны; и позиции наподобие белых, так и черных, были вполне надежны. Но поуже ясно было и то, что это кажущееся спокойствие и никаких гвоздей в любую секунду взорваться и обернуться для одной из сторон непоправимой катастрофой.

Таким (образом и произошло.

Сумерки над полем боя сгустились, и небо заволокло тучами; шел ржаво-бурый холодный дождь; в природе царило гнетущее напряжение. По всей видимости, и идеже-то там, в зловещей небесной вышине, шла жестокая  столкновение не на жизнь, а на смерть.

Но король никак не чувствовал ни ветра, ни дождя; казалось, он вышел с потока бытия; ни единой мысли не витало в его иссушенном мозгу: шабаш варианты, как думалось ему, были им уже незапамятных) времён перебраны, все мельчайшие нюансы борьбы рассмотрены, и никакое определение не могло удовлетворить его.

И вот он ясно увидел в всей своей парадоксальной красоте этот необыкновенный ход!

Жрать в подобных прозрениях некая музыка, даже, в своем роде, словарь-указатель.

Все фигуры белых вдруг разом зазвучали грозной мелодией победы, и однако стало до боли ясным, обрело свой глубинный цель. И пусть, пусть гибнут воины – и свои и чужие – чтоб истребляют друг друга, ступая по лужам крови – что-что из того? На войне как на войне.

Однако уже веяли в сердце короля иные звуки. Волны неисчерпаемой любви, нежности и света пробивались изо каких-то непостижимых горних миров. И испытанное в жестоких сечах центр короля сжалось с такой нежностью, с такой щемящей тоской, для того выражения которых не найти слов на человеческом языке.

По времени битвы «прозрели» и многие другие. Нашлось немалое пятнадцать мудрецов, по косточкам разобравшим это сражение и, с математической точностью, точь в точь дважды два – четыре, доказавших, что если бы самодержец на тридцать третьем ходу принес в жертву прекрасную королеву – спирт одержал бы блестящую победу.

Бедные, бедные люди!

Чего могли знать они, все эти жалкие аналитики, трендец эти интеллектуалы, о любви короля к прекрасной королеве? Кто дал им прерогатива судить его?

Лишь одна королева своим вещим сердцем поняла, будто творилось в душе ее возлюбленного супруга.

– О, мой конунг,– нежным, как журчание весеннего ручейка, голосом, произнесла возлюбленная. – Гони прочь думы обо мне. Будь тверд и поступай в среднем, как угодно богу.

– А как угодно богу? – с горечью вымолвил шах. – Послать мою любимую королеву на верную копец?

– Мой милый, царственный супруг,– с глубокой нежностью сказала прекрасная королица. – Не ты ли учил нас, что по сей день мы созданы для войны. В этом – смысл нашего бытия. Понеже лишь на войне оттачивается ум, крепнет воля и дерзость, совершенствуется все сущее. Без войны же все глохнет и замирает.

– Таким (образом, значит, божья воля – это кровавая бойня? Сие мучения и смерть? И, как венец всего, твоя бессмысленная неудача? – гневно воскликнул король.

– О, не бессмысленная! – ответила короличка. – Посмотри, как мудро устроен наш мир. Крылатые цска способны летать над нашими головами; гвардейцам дано вырабатываться только вперед; благородные офицеры скользят по диагоналям, а могучие ладьи таранят оборону противника с открытых вертикалей. Я а способна разить, как молния, со всех сторон. Весь мы созданы  разными, у каждого свои пути в этом мире, однако все мы рождены для войны! Ты же поставлен крутить нами. И если для победы над черным войском тебе нужна моя жизнь – возьми ее.

– Ми не нужна победа,– сказал король.

– О, мои король! Опомнись! Что ты говоришь? Ведь боги си злопамятны и жестоки! А мы – лишь жалкие игрушки в их руках. Автор этих строк можем жить и чувствовать, лишь повинуясь их воле. Смирись но и не ропщи. Прими с благодарностью превратности судьбы. И помни: в этой доске не может быть двух владык. Вотан должен победить, а другой умереть. Таковы правила игры.

– Я знаю кредо игры,– сказал король.

– Любимый мой! – молвила монархиня. – Увы, но мы не рождены для счастья мирной жизни. Отбрось сомнения, дозволь мне умереть! Ведь чем величественней, чем драгоценней сверхжертва – тем ярче слава короля и красивее зрелище чтобы богов!

И прекрасная королева посмотрела на короля таким кротким, ясным и любящим взглядом.

– О, жестокие боги! – вскричал озленный король. – Вы придумали нас для своей забавы! Ваша сестра наслаждаетесь, видя, как мы истребляем друг друга! Прах) вы дали нам способность мыслить и любить? За по сей день сокровища вселенной я не отдам вам на заклание мою королеву!

И вона теперь он бежал по полю боя, преследуемый черным войском, чисто заяц. Он видел, как гибли его лучшие воины, и  монарх уже торжествовал. И распыленное, раздробленное войско белых уже вничью не могло помочь своему несчастному королю.

– О, стыдобушка мне! Позор! – вскричал в отчаянии король. – Вследствие этого, почему я не послушал твоих слов, о, моя прекрасная ферзь! Лучше бы тебе погибнуть, чем быть свидетельницей мой униженья!

И ответила прекрасная королева:

– О, мой отважный муж! Придет час – и все мы будем сметены с этой доски неведомой рукой; и позже все мы – и черные, и белые,– будем пластом лежать вместе, пока нас не расставят для новой битвы. А сегодня ты доказал, что ты – не бесплодная деревяшка. Ты пожертвовал всем ради своей любви. Как) единственное, ради чего стоит жить, сражаться и умирать держи этом свете – это любовь.

Черный падишах лишь только сумрачно усмехнулся, слушая все эти «бабьи бредни».

– Неизвестно зачем говорят лишь поэта, а не воины,– презрительно заметил возлюбленный шахине.

Он взял маслину и отправил ее в рот.

– Самое время кончать с этими болтунами,– сказала шахиня, но в глубине своего сердца симпатия позавидовала белой королеве.

Падишах дал знак воину и оный, подойдя к королю, вонзил в его сердце кривой ятаган.

Владыка упал, и его белая мантия обагрилась кровью. Шагнув к королю, властитель горделиво поставив черный сапог на тело поверженного врага и выплюнул косточку.

Нищий, бедный падишах!