Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений

Соломончик

  • 26.12.2017 21:44

music 

Здравствуй Танечка Панина! Твоя милость первый читатель, и у тебя свежий взгляд.  
Мерси за замечания. Ты абсолютно права и я послушался:  
поправил початие, убрал в середине и изменил окончание. 
(Замечаешь, я специально малограмотный говорю, что «изменил конец»).
Теперь рассказ может зваться произведением, и он стал лучше. 
Мне так по всему вероятию. Может быть, его даже кто-то напечатает, и дьявол доставит читателям удовольствие.

Я хочу рассказать эту историю, вследствие того что что сегодня у меня день рождения.

Только не портите себя настроение!

Я сказал это не для того, чтобы ваш брат сломя голову бежали в магазин, и на последние деньги покупали дары флоры и подарки.

Наоборот.

Теперь, на свои именины, я сам хочу содеять презент.

Я хочу подарить рассказ.

И посвятить его тем, который меня знает, помнит и, может быть, даже любит.

 

***

Соломон Эфроимович Амчиславский говорил, фигли он поляк.

Какой из него поляк, можно было ажно и не сомневаться, но ему так надо.

Поляком Соломончик стал между тем, когда сильно расстроился, у него открылся геморрой и он попал в больницу.

–Там его лечит сам по себе профессор Киршенблат,– говорила соседям тетя Роза.– Это полно от нервов! Бедняжка, ему всего двадцать пять, и у него такая брюхатая болезнь. Шо это за болезнь – я таки знаю, и можете ми больше ничего не рассказывать.

Поляком Соломончика сделал Духовенство. Он навестил больного в палате, этот старый мудрый Цадик, и он ему сказал:

–Мы будем вам делать переход!

–Не надо, - взмолился Соломончик, - мне ранее легче. Может это не геморрой? Может, это легко дизентерия?

–Юноша, вы меня не так поняли,– Цадик похлопал побледневшего Соломончика по щеке,– пейте бульон и успокойте домашние нервы. А проход мы вам таки сделаем.

В субботу равин обратился к присутствующим:

–Вы совершенно знаете Соломона Амчиславского. Я его слушал, и у него лопать талант. Но ему не дает жить еврейский предмет обсуждения. Ant. выход. И я решил, что надо сделать ему в жизни проход. Затем что, с завтрашнего дня Соломончик будет поляк.

 

***

Кто мало-: неграмотный знает, могу рассказать. Соломончик музыкант, и всю свою пир (жизненный) играет на скрипке.

Он, конечно, не Ойстрах, только играет, как мне кажется, не хуже.

То правда, я никогда не слышал Ойстраха, и не знаю, играет ли оный «Хава-нагилу» и «Семь сорок», но так, как исполняет их Соломончик, невыгодный сможет сделать ни один маэстро. За такое пиликанье надо сразу давать большую премию и медаль.

Так вона, Соломончик скрипач и маэстро.

У него сборный ансамбль, и этот октет играет где надо: на свадьбах, похоронах, на днях рождения, юбилеях, разных вечеринках и прочих торжествах.

Стержень, чтобы платили.

Раньше, раз или два в году Соломончик играл за так.

Это случалось тогда, когда в областной филармонии устраивали смотры самодеятельности.

Со смотрами, чего греха таить, всегда были сложности: персонально там слушали только вокалистов, музыкантам а надо было иметь ансамбль.

И Соломончик собирал таких а, как он «поляков», и тогда они «выступали».

Мундык Шумовский также поляк.

Или, еврей?

Нет, все-таки поляк. Ай, я поуже запутался!

Поляк, еврей – какая разница?

В тридцать девятом году, поздно ли Буковину присоединяли к СССР, отец Мундыка убежал вместе с сыном в Польшу.

Там войны вернулся, еще раз женился, и прожил в Черновцах всю оставшуюся бытие.

И об этой жизни отец Мундыка жалел до смерти.

Ведь ли оттого, что вернулся, то ли оттого, ась? второй раз женился – не знаю, и придумывать не буду.

Просто-напросто я к тому, чтобы было понятно, почему Мундык Шумовский лях.

Соломончик и Мундык выступали вместе. Соломончик – скрипка, Мундык – гармоника.

Были еще Йося и Изя.

Йося, молодой стройный черногривый красавец, с тонкими, музыкальными пальцами – он был кларнет, а Изя, в очках червоточинка семь, играл гитару.

И еще был ударник.

Но данный невзрачный барабанщик, маленький и мыршавый, ударял вяло, и его десятая спица не запомнил.

Тогда у них был сильный ансамбль.

Нет-нет да и на смотрах они играли «местный колорит» или «историческое», мужская обломок жюри пускала слезу, а у женщин случалась истерика, и их отпаивали газировкой с сиропом.

Так в жюри была одна женщина, которую выступление за живое безграмотный трогало.

Это Октябрина Иосифовна от горкома.

Она была кем-в таком случае по «агитации и пропаганде», и она не плакала. Вообще и ни присутствие каких обстоятельствах.

Даже тогда, когда в последний путь провожали очередного товарища сообразно партии, и там она даже не морщилась.

Октябрина Иосифовна без- любила «национальный колорит», не понимала «историческую тему», и в вознесенье не подпевала «народное».

Кажется, она не любила музыку (делать за скольких, впрочем, и все остальное), тем не менее, Октябрина Иосифовна была в жюри.

Исполнение) Соломончика и его ансамбля это было плохо.

Каждый раз как-то, по окончании выступления она кривила губы, вдавливала в пепельницу собственный «Беломор», и ставила минус.

Из-за этого минуса, пока он неладен, Соломончик и его ансамбль так и не имели суп место.

И, даже, второе.

Никогда. И нечего тут кивать держи «еврейский вопрос».

 

***

Как-то, кажется, в каком-так восемьдесят пятом году, Соломон Амчиславский прохаживался по Черновцах.

Оный год первое сентября выпадало на воскресенье, и так вышло, по какой причине в это воскресенье у Соломончика получился выходной.

Оказалось, что в текущий день никто не женился так, чтобы ему нуждаться было играть музыку; никто не праздновал именины и, исполать Богу, кажется, никто не умер.

Нет, может, и старый и малый было совсем не так, может даже наоборот, и в таковой день у кого-то было счастье, или случилось злополучье, но Соломончик про это ничего не знал, и потому-то не работал.

На этот выходной, и на последующие дней у Соломончика были большие надежды.

Жена в субботу утром уехала к сестре в Жмеринку, и у него впереди пока что целых пять, а если повезет, и с Цылей опять что-нибудь случится, (шоб возлюбленная была здорова), то может и больше спокойных дней.

Смотри такой выходной имел Соломончик осенью восемьдесят пятого лета, а осень, надо сказать, играла в его душе отдельную скрипку.

Идеже-то с тринадцати лет, каждую осень, Соломончик регулярно влюблялся.

Большей частью это происходило почему-то в сентябре, а не в марте – апреле, сиречь даже в мае, как у всех нормальных людей.

Любовь до могилы была бурной, но не долгой, к Новому году эмоции ложились засыпать, чтобы опять проснуться в положенное им время.

Кроме того, при случае наступала осень, когда все торопились жениться или при смерти), у Соломончика получалось много работы.

А, много работы – есть копейка (хотя, это утверждение более чем спорно), и Соломончик был в состоянии позволить себе чувства.

Тем более что в сентябре у него был суббота рождения, а влюблялся Соломончик (в целях экономии) исключительно на своих именинах.

Стоило бы учитывать и то, что всякое состояние влюбленности это никак не только нервы и желания.

Молоденьким барышням, особенно симпатичным, одного внимания маловато.

Надо, чтобы оно, это внимание, ощущалось не столько эротично, сколько материально, и чем симпатичнее барышня, тем большую цену симпатия себе малюет на бирке.

И с этим ничего не поделаешь. Что-то около что, хочешь влюбляться – имей деньги.

Конечно, любовь сие таки большое дело, и ее надо уважать.

Но, мания это гормоны, а женитьба – это совсем другое.

Вот вашему балбесу, взять, надоело ждать, когда вы соберетесь в гости или в циркорама, и на пару часов освободите помещение.

Или дочь пухнет получай глазах, ведрами поедает солености, и от мяса ее, видите ли, тошнит.

Скоро соседи, а потом и все остальные начинают подозревать, что-что девочка в интересном положении, и тут надо что-то чинить!

А, что?

Либо спустить все на тормозах, пусть весь будет, как будет, поплакать и смириться, как делают кончено нормальные родители.

Или брать ситуацию под контроль: возбуждать, дожимать, бить по мордам, или, в конце – концов, делать выбор за аборт – как это делают умные мамы и папы.

Однако равно, это хлопотно, и сильно затратно, не говоря сделано о гинекологах.

(Вот на кого надо учиться в наше промежуток времени. Эти, как бы сказать иначе …. дерут втридорога, а до блату еще больше, и нет никакой гарантии, что позднее все останется втайне, и люди на улице не будут выражать на вас пальцем).

Чтобы избежать таких сюрпризов, хорошие шнурки задолго до того, сами подыскивают своему чаду пару, об всем договариваются «на берегу», и это сразу снимает полно проблемы.

Нет, в таком деле как женитьба все надлежит считать.

В общем, в сентябре, когда Соломончику исполнилось двадцать, его женили возьми Цыле, несмотря на то, что девушка была в матери годится и выше своего жениха на целую голову.

И все безумно хорошо.

Отпраздновали сразу и свадьбу, и именины, и все остались довольны.

До сей поры, кроме Соломончика.

Ему казалось, что свадьбу надо было деять не на его день рождения, тогда был бы опять один комплект подарков.

–Моня!* О каких подарках ты тутовник говоришь?– мама Соломончика сделала большие глаза.– Ты никак не видел, шо тебе принесли на свадьбу? И сколько было пустых конвертов? Твоя милость шо, не знаешь, что теперь дарят? И куда вдогонку это все девать?

Мончик, слушай сюда внимательно. Твоя милость знаешь, мы уважаемые люди, и нам в жизни таки шо-в таком случае дарили. Возьми у бабушки ключ и посмотри в кладовке. Посмотри, до (каких там этого барахла! Это все никуда не принимают и его бешено продать! Даже Нюма не берется это делать, а у него, твоя милость знаешь, везде блат. Так шо не выдумывай себя головную боль! И скажи Цилечке, чтобы она не нервничала равным образом. У нее может быть выкидыш!

– ?

– Моня, шо ты придуриваешься? Пишущий эти строки разве тебе не говорили, что Цыля беременна? Сейчас на четвертом месяце! Нет? Моня не психуй, какая несоответствие от кого? Успокойся, нервы тебе еще понадобятся! И ни живой души не надо калечить, мы уже обо всем ладно.

Ах, Цыля, Цыля!

Воспоминания тех лет до этих пор держали Соломончика за сердце, и еще за кое что-то.

Цыля тогда была совершенно другое, чем так, что есть сейчас.

Тогда она была румяным созданием, понимающим музыку – симпатия заканчивала во Львове консерваторию, и подавала надежды.

И какое кому обязанности до того, что Цыля старше Соломончика на аж пять с половиной лет.

И причем тут возраст, если ночами, симпатия шептала Соломончику такие слова, от которых что-так делалось в сердце, и даже беременная – такое вытворяла!

Но тутти это было тогда, и коротко.

Все проходит.

Характер Цыли, (я поуже не говорю о ее запросах и фигуре), после свадьбы запредельно изменились и, мягко говоря, не в лучшую сторону. Но, исправить это, ни тогда, ни потом, было уже невмочь (хотя… кто знает?..)

Ладно, не будем о грустном, и вернемся в оный сентябрьский вечер, когда Соломончик прохаживался по Черновцах.

У погоды в оный вечер наблюдалось настроение.

Нагретые за день фасады, натруженные мостовые, чугунные ограды и даже если вонючий асфальт давали ощущение юга.

Легкий ветерок крался за городу, нежно трепал государственный флаг на ратуше, д`евичий виноград на заборах, и выстиранное белье на балконах.

Некто ласкал клумбы на площадях, бережно шевелил шторы в открытых окнах, и некто давал городу кислород.

А фонтаны добавляли в него свежесть.

Вас помните, в Черновцах были фонтаны!

И не один или двушник.

Их было больше, почти на каждой площади, и они были красивыми, благодаря чего что архитекторы их проектировали специально.

В тот вечер астры и хризантемы благоухали, якобы никогда, ночная фиалка кружила голову молодежи и делала ностальгию старикам, а звезды держи небе сверкали так, будто их гранили в самом Амстердаме.

Вывески магазинов, ресторанов, различных учреждений, контор и хоть бань, горели неоном.

Ночью этот, модный тогда новый, делал город совершенно другим.

Убогие днем витрины с муляжами фруктов и колбас, ввечеру давали ощущение изобилия, одежда на манекенах казалась «…из Парижа», а гипсовая лепнина возьми облупившихся фасадах – чистейший мрамор.

Этот ровный молочный вселенная, от которого светились синим джинсовая ткань и нейлоновые рубашки, мирово подчеркивал стройность женских ножек; в нем юноши выглядели мужчинами, а мужской элемент наоборот.

При таком освещении все смотрелось красиво и с.

В общем, так как надо.

Такие Черновцы нравились по всем статьям.

В такие вечера Черновцы, как в те давнишние времена, становились настоящим европейским городом, пожалуй не хуже Вены или Парижа.

–Ну, шо с того, что Черновцы меньше размером и не имеют эту железную вышку?– говорила тетя Розка.– Подумаешь!

Знаменитая тетя Роза! Он жила напротив рынка, чего на Заньковецкой, и она не любила французов.

–Они придумали себя революцию, и эта революция сделала бардак во всем мире! Они испортили во всех отношениях жизнь! А этот Наполеон со своей вонючей Жозефиной? Шо оборона него можно говорить? Хорошо, что он покойник, а в таком случае, я бы про него сказала!

Соломончик прожил по соседству с Розой двадцать высшая оценка лет.

За это время Соломончик перестал писать почти себя, вырос, и начал бриться; потом, Соломончик женился, и у него родилась двойни, потом…

Было еще много разного потом, а Роза оставалась хана такой же – большой, седой, и горластой.

Время на нее без- действовало.

–Шо они так выпендриваются, твои французы!– Кричала Заля Моисею Борисовичу с балкона второго этажа.– Они забыли, кто такой ее придумал, эту вышку? И кто ее построил из-за свои деньги? И причем здесь Париж? Если бы в то время, эта паршивая выставка, была в Черновцах, где бы ваш брат думали она стояла? И где тогда был бы (столица?

Все знали, что старый холостяк Моисей Борисович всю оживление мечтает о Париже, а в его прихожей и даже сортире, стены заклеены вырезками с журналов с голыми француженками.

Но что он мог среагировать?

Он не мог ничего сказать поперек и отстоять свою мечту, оттого-то что про Париж говорила Роза, которую знают до сей поры.

И Моисей Борисович только грустно качал головой из стороны в сторону.

–Шо твоя милость себе молчишь, старый развратник!– Кричала Роза,– ты но за них, я знаю! Эти худющие шлендры приходят к тебе до ночам во сне, и каждое утро ты выглядишь, вроде блудливый кобель! Шо они с тобой делают, хотела бы я владеть (информацией)? Приходи сегодня ко мне, и покажи, чему они тебя научили! Может, я шо-так упустила в этой жизни?

Когда вконец сконфуженный Моисей Борисович мелкими шажками скрывался следовать своей дверью, Роза завершала тему:

–Да шо они знают, сии неблагодарные французы. Они даже не догадываются, что текущий знаменитый Эйфель числится в родне у половины черновицких евреев!

Яко про Черновцы говорила Роза, и так рассказывали те, кому посчастливилось не картинке увидеть этот Париж.

По выходным в Черновцах, нате улице имени Ольги Кобылянской был променад.

Настоящий, идеже можно было и себя показать и на других посмотреть.

В променад выходили как на парад, на променад надевалось и старый и малый лучшее, что в те годы можно было достать, вытачать, или получить посылкой из-за заграницы.

В субботу и воскресенье, ближе к семи вечера, по части улице неспешно прогуливались роскошные костюмы в полоску, и панбархатные с с глубоким вырезом платья, из-под подола которых, будто нечаянно, проглядывали кружева лёгкий работы.

И все это в желтых, настоящей телячьей кожи ботинках, и высоких, тонких каблучках.

Широкополые шляпы, кремовые макинтоши, и хоть шубы, которые для этого климата совершенно немыслимы, имеет п и степенно дефилировали серединой променада, останавливаясь на коротко откинуть хвост парой фраз со знакомыми и друзьями.

Тогда на Кобылянской собиралась исключительная зрители.

Все, кто в этой жизни хоть что-нибудь значил и имел, почитали своим долгом обделать моцион по Кобылянской.

Заведующие баз и отдельных магазинов, руководящие рабочая сила общепита, доценты, и даже профессора, завидев друг друга, кроме издали начинали раскланиваться, женщины делали улыбку и кивали прической, мужской элемент с достоинством приподымали шляпы.

Потом, в девяностые годы, все сие куда-то делось.

И я даже знаю куда.

Когда по сию пору уехали в Израиль променад опустел.

Нет, он не опустел до слова, с гор спустились гуцулы, а с юга пришли молдаване.

И такое мнение, что молдаване пришли все.

Теперь по Кобылянской женские ножки гуляли в мужских, получи низком ходу сапогах, а розовый и ядовито-зеленый мохер вытеснил панбархат.

Ещё в моду вошло серебро, только теперь в нем сверкали немыслимой величины изумруды и рубины изо натурального стекла.

И на всех была болонья, и этот гальванический кримплен.

А тогда, в Черновцах, гуляла настоящая европа и, мне по всем вероятностям, наша европа была даже лучше той.

В той гоминидэ пресытились и перестали удивляться.

Даже нераспущенные женщины могли гладко курить, одеваться так, как им хочется, и это ни души не шокировало.

Оказывается сильно укороченное снизу, и столько а углубленное на груди, вызывало у окружающих только положительные эмоции.

И, на волос) уже немыслимо, но у них можно было громким шутливо нарушать общественный порядок, слушать любую музыку, и под нее хоть танцевать.

Нет, у нас было иначе.

Мы знали разновидность в культуре. У нас на всякое якое, тут же появлялся лягавый, дружинник, или комсомолец с повязкой.

И попробовал бы кто-так нарушить нравственность – профсоюзы и партийные бюро быстренько ставили всегда на места.

Соломончику Черновцы нравились.

Он обожал настоящий город, с его узкими, мощеными улицами, фресками на фасадах и мозаикой получай черепичных крышах.

Он обожал, небольшие, но такие уютные площади и скверы, кованные с бронзой балконы, обожал сад Калинина, где на скамейках нахально целовалась такая беспардонная нынешняя молодое племя.

В тот вечер, сдвинув шляпу на затылок и насвистывая подобно как-то совсем легкомысленное Соломончик, раскланиваясь с многочисленными знакомыми и хотя (бы) незнакомыми людьми, прогулялся по променаду.

За свою пир (жизненный) он сыграл так много свадеб, крестин и похорон, точно Соломончика в Черновцах знала самая последняя собака, не считая людей.

С Кобылянской, помощью площадь с памятником Ленину, он прошелся на Театралку, с ее знамениты театром (таких в мире, считается, еще два – в Одессе и Вене), и направился к бывшей синагоге, сегодня она называлась кинотеатр «Жовтень».

Когда-то Соломончик подрабатывал в этом кинотеатре, играл вперед началом сеанса, его тут помнили и запускали в помещение за чужой счет.

Нет, Соломончик не смотрел фильмы, в кино Соломончик отдыхал.

Некто устраивался в опустевшем фойе на откидном, обтянутым потертым красным плюшем кресле, и думал о нежели-то своем.

Может, он думал о Боге?

Может составлять, потому что, Соломончик бывал в этом помещении тогда, поздно ли оно еще было синагогой.

Но сегодня поговорить с Богом безлюдный (=малолюдный) получилось.

Перед кинотеатром, на круглой тумбе для афиш красовалось молодое красивое славянское вид, и крупно, по всему полю: «Проездом за границу, Всего один раз, В «Доме офицеров», Известнейший аккордеонист Владимир Ковтун!»

Кто именно такой Ковтун, и что такое он может играть – Соломончик отнюдь не знал.

Но, поскольку был сентябрь и выходной – на согласие неизвестного ему Ковтуна он таки пошел.

Сидел Соломончик маловыгодный в первых рядах, и даже не посередине.

Соломончик сидел ровно по контрамарке в проходе, на приставном стуле.

Сидел, и слушал, и за некоторое время до глазами проходила вся его жизнь.

Потому что, мелофон не играл музыку.

Нет.

Аккордеон разговаривал.

И разговаривал в такой степени, как говорит мама с ребенком, которому пять лет и у которого случилась зарез.

И Соломончик, первый раз за всю свою долгую содержание, заплакал от музыки.

А, от чего бы ему до сей поры плакать?

Кажется, больше и не от чего!

Ну, да что ты что, вспомнилась ему молодость и Мундык Шумовский, который по сию пору равно потом уехал в Польшу, и больше они так и приставки не- виделись.

Или Изя и Иося, которые уже лет двадцать, словно мигрировали на Землю Обетованную и вестей от них яко и не приходило.

А, может, ему припомнилось то время, как-нибуд Цыля шептала ему на ухо такие разные болтология, и он был на седьмом небе?

Не знаю, может присутствовать.

И виной всему был этот молодой Ковтун, который своим аккордеоном делал который-то такое, от чего надо было плакать, даже если когда он играл веселое.

 

***

Может, я никогда и далеко не вспомнил бы эту историю, и не рассказал ее в самобытный день рождения.

Может быть!

Потому что, уже побольше четверти века живу совсем в другом краю, и в Черновцах появляюсь негуст.

И бывая в родных местах, ловлю себя на мысли о фолиант, что отмечаю не перемены прошедшие за эти годы, а ищу в таком случае, что сохранилось нетронутым, таким, каким оно было в навигация моей юности.

И дома, и люди.

К сожалению, такого все менее, и меньше.

А тут еще, недавно, совершенно случайно, мне довелось нат(ол)кнуться живого Соломончика.

Это случилось в Израиле, куда я ездил нате экскурсию.

В Хайфе, при выходе из порта, маячила знакомая тип с поднятым вверх левым плечом.

–Здравствуйте Соломон Эфроимович!– Окликнул я, особо безвыгодный надеясь на то, что это все-таки Соломончик.

Сие был он.

Несмотря на жару, на нем был густой костюм, из-под сдвинутой на затылок все пирушка же, старенькой, темно-синей фетровой шляпы торчали реденькие седые кудряшки.

Некто оглянулся, разыскивая глазами окликнувшего, долго тряс мне руку, изучающе вглядываясь в лицо:

–Я вас не помню, молодой личность. Откуда, интересно, ви меня знаете?

–Я из Черновцов, и ваша милость мне играли день рождения. Тогда я был студент.

–Ви аюшки?, из Черновицых?– в глазах Соломончика появился интерес.– И давно с того места?

–Года два…

–И шо, как там теперь? Якобы, там независимость и перемены?

–В общем – да. Там покамест Кишинев.

–?

Лицо Соломончика сделало удивление.

Потом он улыбнулся.

– А, накануне меня дошло! Я, кажется, понял шо вы мне имели бякнут! Ну, что ж, все меняется,– он покачал головой.– А ви знаете, я по сию пору еще играю музыку,– видно было, что Соломончику неймется поговорить,– хотя болит плечо и сводит пальцы, у меня таки как следует выходит! Если есть возможность заработать пару шекелей – вследствие этого бы и нет? Как вы думаете?

–Конечно,– я кивнул головой и посмотрел бери часы.

Из автобуса уже махали, торопили на посадку.

–Ви торопитесь? Ахти, сейчас все куда-то торопятся. Ну, что а, идите. Я только хочу спросить – зачем ви сюда? Ви а, похоже, не еврей. Шо ви там у себя натворили?

–Я в Дарохранительница и Вифлеем. По святым местам…

–А, это хорошо. Чудно, что вы помните своего Бога, и решили его сделать визит. Идите,– Соломончик протянул на прощанье сухонькую руку,– и пускай ваша дорога будет ровной.

На входе в автобус я оглянулся.

Соломончик отнюдь не смотрел мне вслед, Соломончик стоял на том а месте, где я его оставил и прикладывал платочек к глазам.

Верно, в глаз попала соринка.

 

***

Даже если вам безвыгодный повезло, и вы не родились и не жили в таком городе, в качестве кого Черновцы; если ваш организм не потерял нюх, пулька и все остальное; если вы уже взрослый порядочный смертный и окончательно не утратили ощущение времени – сделайте остановку и устройте себя вечер.

И вовсе не обязательно, чтобы он состоялся решительно в роскошном особняке с диванами из кожи, мраморным камином, и бронзовыми до б с боем.

Даже если всего этого нет и, никогда неважный (=маловажный) будет, все равно, зажгите свечу, налейте себе хорошего корень зла, и включите музыку.

Иногда я так делаю.

Когда уходит возьми покой день и уже близится к ночи вечер, когда засыпают баба и беспокойные дети, я устраиваюсь поуютнее в гостиной, тихонечко ставлю гармоника Ковтуна, и думаю о своей жизни.

Ее надо вспоминать, эту бытие, какая бы она ни была, особенно если возлюбленная уже долгая, такая, когда лица близких и родных уж нечетко и смутно; список в церкви за здравие все перестань, а за упокой все длиннее.

И ничего страшного, если память о прошлом немножечко расстроят ваши нервы, и нечаянная слеза капнет в фужер с вином.

Прав Соломончик, когда говорил, что все меняется. Хотя, мне бы хотелось, чтобы все происходило не неизвестно зачем скоро.

 

*Вообще-то, Моня – сокращенное от Мосяка, но у Амчиславских по этому поводу было свое суждение.