Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Стихи category

Попробуй понять себя

  • 30.07.2017 14:26

 

Идеже бы ты ни был,
В джунглях или в саванне,
Другими словами на мягком диване
В своём кабинете
С сигарой в зубах
Разве с ромом в стакане,
Помни, мой друг, что где-ведь
На белом свете
Есть тот,
Кто всё сие видит и знает,
Тот, кто за всё это в полном ответе.
А опять-таки есть тот,
Кто по ночам,
Глядя на звёздное поднебесье,
Думает о самом главном
И просто мечтает.
Он тоже многое видит
И многое понимает.
А вдобавок есть тот,
Кто во сне летает,
Касаясь крылом звёздного неба,
И с-под купола наблюдает
За тем,
Как внизу копошатся букашки,
Карабкаясь словно кого черт веревочкой связал на друга,
Как они лапками тянутся к свету,
Хотя свет их не греет
И не дарит надежды,
Отсвет безнадежно мерцает.
А ещё есть тот,
Кто, слоняясь вдоль склону дня,
Пытается заглянуть в себя,
И думает, что многое увидит затем,
И пытается себя понять,
И построить свой храм,
И хочет обучиться жить, любя,
И просто любить,
Хочет научиться жить.
Всяких чудаков пей — не хочу на свете,
И, может быть,
Ты один из них,
Так об этом знает,
Лишь тот,
Кто за повально это в полном ответе,
Тот, кто за нами
С-под небесного купола наблюдает.

Древний мир

  • 17.04.2017 07:11

2478

Субъективный варвар

Личный варвар молча ходит,
постучится в дверь ответственно.
Личный варвар не находит
слов, конечно, очень грозных.

Отдельный варвар неприлично
мысль подкинет и умолкнет.
Я его не укусила.
Укусила бы, отчего толку?

Ведь на то и варвар этот,
чтоб послаблять обиды света,
рассуждать в бору о главном:
кость ребёнку возможно ли маме?

Этот варвар непокорный
мне на ушко словно-то шепчет
(расстоянье — километры,
расстояние — три века).

Смотрит вахлак, улыбаясь,
думая, что жив сейчас.
Светлый варвар ровно знает,
что придёт победы час!

Я ему пишу писуля:
«Всё в порядке, но лицо
постарело как-то ночной порой,
видно в век твой очень хочет.»

Варвар пишет ми в ответ:
«Я сегодня на обед
написал тебе сонату,
и теперича ты виновата,
что по свету зазвучит
старый, прошлый колорит.»

*
Личный варвар мой хороший,
он сто тридцатник песен сложит.
И я буду знать сама:
виновата в этом я!

Ото сестры и до войны

Сестра брата ругала,
почём божий мир костерила,
почём зря материла,
кости мыла, пилила:
«Да и в чем дело? тебе мало,
чего не хватало?
Сапоги с рукавами,
пироги с запчастями!
Возвышенный света всё нету,
или лето без ветру?
Может, значительно тебе не кланяются,
либо медные деньги не нравятся;
толь смертей тебе непочатый угол,
коль добра не видала
твоя душа-душонка?
Боль ты — не мальчонка!»

Ой, не слушал брат сестру,
а подарил ей хиджаб и метлу,
да пошёл за Родину биться:
— Уж даст десять очков вперед в бою материться,
чем с бабой дурною спорить!

«Ну да что ты,
на войне ж тя не будут неволить!»

Последняя песнь Владимира Старицкого

Так не крепости турецкие разгорались,
то святая Русь в огне, дыму.
Московия крестьянская, деревянная,
самим царём Грозным оболганная.

А у князя москвича
битва в опричнину пошла,
рать в опричнину пошла
да у Владимира.
Ей-ей далеко не робей,
не кем Москву защищати,
от татара злага оберегати.

Гори безлюдный (=малолюдный) горюй,
князья наши не воюй:
князья наши соответственно губерниям сидят,
воевати и не могут, не хотят.

Хмурься, Владеть миром, не хмурься,
а на Грозного ты не дуйся,
все-таки он по рукам твоим вдарит
да по краю родному ударит,
ударит — безлюдный (=малолюдный) пожалеет:
то не Новгород горит, а кровь алеет.

Ужели а ежели народец свой же бьют,
значит, ворогу помогут, подсобют:
получайте пашни наши и рожи,
а нам не любы, не гожи
родные поместья!

Что, князь, не дремлешь,
удумал с царём тягаться?
Тебе ли, мужик, баловаться!
Кто с мордой царскою спорит,
тому лежать претенциозно в поле.

Такое во веки веков ещё будет,
а кто именно забудет о том, того и не будет.

Ой ты, князишка Михаил

Ой, Михаил ты великий,
взял посох и сторона не дикий,
шелом уже не оденешь,
не веришь,
который ещё больше земель тебе надо:
родные просторы — просвет.

Время выпало тебе золотое:
ни Мамая, ни боя,
только что пиры
да похвальбы.
Похвальба, похвальба, похвальбище,
шум, слух и гульбище!

На спор можно и море Чёрное переплыть.
Чему браться, тому и не быть,
а море перебежать — не шутка!

Однако не промах наш княже Мишутка:
прыг на чёрны корабли
и плыви, плыви, плыви…
Для то Михаил и великий!

/ А лик твой ликий
кто-нибудь намалюет
вот именно нам подсунет:
любуйтесь, люди,
таких красивых больше малограмотный будет
во власти. /

Песнь свою пела Настасья,
ко дворам ожидая героя.
Пой сорок лет, на дне моря
твой супружник Михаил великий.
Вышивай крестом его лики.

Мечты косаря

Разошлась с готовый рука могучая
по лугу да по полю! Муравушка колючая
застилает тело, глаза ест.
Я скошу её перекосившийся в благовест.

Нет на мне изъяна да и сам невыгодный дурак.
Почему ж дивчине всё не так?
Да и ногтей)) у меня уже большой.
Вот скошу её косу своей опьянелый!

А и батька у Марьяны чи дурак?
Эх и мамка у Марьяны — ферро` кулак.
Что ж вы дочечку храните, для кого?
Перезрела ваша девушка, брызжет молоко!

Ой пойду, косою закошу весь пламя,
надоело тут махать в пересвет!
А по лугу да согласно полю — не вода,
а по лугу да по полю — умереть и не встать-роса.

И трава-мурава вдаль манит.
Брошу всё, уйду в сооружение, да небрит
зарасту своей волоснёй,
а кикимора и водяной
станут ми роднёй.

Превращусь я сам в Лешака,
украду Марьяну, будет моя!
Зарастёт и молодая волоснёй,
станет паклею трясти, а не косой.

Не посмотрит сверху неё бар, купец.
Стану детям я её — строг основатель.
Побегут ребятки по полю!

А свою семью я сам отмою,
заплету по всем статьям косы, сбрею морды,
и прям к тёще ко двору:
— Мам, янус откройте,
вот ваш зять-молодец,
вот ваши сыновья!

«Где ж были вы?»
— Ай, в лесу не знали скуки! —
и пойдёт валять (русскую) жена,
да спляшет тёща,
ну а тесть-холодец и того сильнее!

* * *
Вишь, бог Перун, где счастье-то бывает,
порой из леса Чёрт тебе моргает.
А ты коси, косец, никак не зная горя.
Постучись-ка в дверь, авось откроют!

Гневное угроза

Не гневи ты мою душу,
я нагневался, я намаялся
и получи и распишись белый свет опечалился.
Я весь белый свет ненавижу что-то около!
Всё черным-черно али я дурак?

Я во поле, бери коня:
не ищи бел свет меня!
Да накину кольчугу,
оставлю на хазе подругу
и до самой росы
кинусь, брошусь в басмачи:
пусть себе у ляха
надвое ряха!

Не гневите мою душу,
я что-то около добр, что уж не слышал,
как кричали давно зари
ляхов бабы: «Палачи!»

* * *
Добрый витязь, добрый коняка,
добрый мир. И я влюблён
в добрый, добрый старый свет!
«А идеже новый?» Его нет.

Что ж ты, князь

Что твоя милость, князь-княжище,
смотришь за реку`?
Татарин что ль с те рыщет?
— Да что-то не пойму!

Верный лошаденка твой рыжий
даже не фырчит,
мордою бесстыжей
всего делов чуть-чуть хрипит,
замер, ждёт посыла:
к реке, к траве, ко дворам?

Что ж за степью было,
то ли грохот-выволочка?
Не шелохнётся княже:
вдруг забрезжат войска
и на пуста гулко ляжет
золотая орда!

Тишина за рекою,
пахнет ветром сырым
и с глубокой тоскою
разорвёт грозовым:
ай стенищею встанет
обложной дождь, дождище,
дождёк!

Скачи уж, князь, на пирище
докол весь не промок.

Князь Гвидон и корабли

Князь Гвидон в все) мир влюблён,
в весь мир влюблён наш князь Гвидон!
А князю Гвидону жену бы влюблёну
в славного князя Гвидона.

Хотя не до жён, не до подруг:
корабли чужие как (с неба свалился
к нашей бухте приплывут.

«Ой не друг там, ой безвыгодный друг.
Флаг весёлый, но не наш,
чёрно-смерть — это враж,
это враж или султан,
мож купецкий. А, Степан?»

— На торговый не похож,
да не видимое дело же их рож.
«А пальнём, пущай боятся!»
— Ни слуху, Гвидон, вдруг торговаться?

Как же думу думать худо,
княжья голова бедняжка:
«Ну давай их подпалим!»

— Постой, успеем в дым,
на дно успеем всех пустить.
Ровно себе не навредить?

*
Вот и думай, князь Гвидон:
да мы с тобой стреляем или пьём?

А надо было жениться —
легче было б материться!

Ой люли, люли, люли,
плыли к бухте корабли.

Плывут лодочки

Плывут, плывут лодочки
числом морю синему,
а на лодочках корабельщики,
корабельщики красивые,
корабельщики статные,
мирные, невозвратные:
пропал им дороги домой
из-за моря синего,
изо-за Индии далёкой.

Потонут, потонут кораблики
в море глубоком,
корабли мирные,
корабли торговые
везущие чистые целковые,
а также ткани атласные
да серпы, молоты ясные.

С вихрем суда не спорили,
на бурю нету управы:
по мнению морю чёрному попешеходили
и на борт правый!

А дома мелкота да матери,
накрыты скатерти:
ждут мореходов,
тридцать планирование ждут и сорок
своих поморов.

Вот так и живём да мы с тобой, значит

Когда день на небе повиснет,
мужик по-над гуслями свистнет,
и облака понесутся,
да куры перевернутся
с насиженного шеста,
таким образом, пришла беда.

А как пришла, снаряжайся,
в поле иди, сражайся!
Автор ж за тебя поплачем.
Вот так и живём мы, знать.

Что ни день, то горе;
что ни Никс, то доля,
а доля у нас такая:
рожай ребят и гоняй их
согласно чистому, чистому полю,
пока мал — на волю,
а т. е. подрос — воевати!

Дед не слезет с кровати,
бабка застрянет в печи,
невестушка забудет про щи —
вот те приметы
к хмурому, хмурому лету,
сие войны начало.

А где наша не пропадала?
«Не пропало перстенек
милого моего. Сердечко
вдруг разболелось что-то.
Лов, охота, охота
с ним кувыркаться в сарае!»

Эх ты, бобылка молодая,
спрячь свои мысли подальше.
Подрос уж одну каплю твой мальчик,
качай люлю и пой:
«Дом на недоля пустой,
ветер за окнами воет,
дверь никто далеко не откроет.»

Привычка — дело дурное

Дом не дом, геру не печь,
так повелось, что негде лечь.
Подвинься, посконщица, дети прут,
в избу козочку ведут.
— Куда ж её? «Морозно, мачка,
в сарае токо помирать!»

Коза, мать, дети, нет отца
(ушёл в один прекрасный день по дрова),
некому и хату подправить.
— Сын скоро получи ноги встанет.

Скотина жалобно блеет,
печурка почти безлюдный (=малолюдный) греет,
замерзает в корыте вода.
Идите к чёрту, холода!
— Весною наново крышу покроем.
«Никто и не спорит», —
отвечает сынок конструктивно.

Бычий лопнул пузырь: открыто
окно, и ставенька хлопает.
Мальчонка встаёт правда топает,
входную дверь открывает,
в хату мороз впускает.
Сестрёнка терпит, маловыгодный плачет,
(она взрослая, батрачит).

Прикрыл оконце, стало теплее.
Придёт зимцерла, повеселеет
крестьянская доля несчастная.
Баба спит безучастная
к их общему горю.
Трафарет — дело дурное!

Кони нынче дороги

Если б кобыла тебя отнюдь не любила,
её б во поле не было.
А когда скотина хозяина знает,
в таком случае она пашет и пашет, пахает!

Ежели конь во полище пашет,
в таком случае нет и домища краше:
жена сыта, накормлены дети
и родственнички однако эти.

Но бывает, приходит беда,
от неё приставки не- сбежишь никуда!
Гляди, прёт богатырская рать
да хочет кобылу ампутировать. Ant. дать:
«Почём, мужик, лошадь продашь?»

— Как же её отдашь?
Не принимая во внимание неё ложись, помирай!

Богатыри: «Да хоть в рай!
Знаешь, добре война
с ханом чужим, и беда
будет совсем большая,
иначе) будет то ему родная
супруга твоя приглянётся!»

Мужичонка плачет, сдаётся:
— Ну-кася забирай и меня в своё войско!

«Это по нашему!» Расторопно
от мужиков деревню избавили,
к своим же кобылам приставили,
и по части заморскому хану ратью!

А поля не ждут, их трубить бы!
Бабы сами себя запрягут
и пойдут, пойдут, пойдут…

«Чего бабоньки ага без кобылы?»
— Нынче кони дороги были!

Царь казачок, царица казачка

Небеса обетованные, повесть дивная:
деревянный беседка, земля неглинная,
соха, метла и уздечка,
корова, свинья пусть будет так речка.

Кобыла совесть забыла — пляшет,
петух крылами с забора машет,
блядюга пошла до кота,
сижу на завалинке я.

Солнце играет.
Женушка не знает
какой я ей приготовил подарок:
там после сараем
стоймя стоит трон резной.

«Не садись, лукреция, не, постой!
Одень нарядное платье
да ленту атласную
вплети в золотую косу`,
сейчас садись. Пусть не скосит
нас бог запорожский!
Твоя милость царица, я царь литовский!»

— Ну и дурак же ты у меня, Кондратка!
Зря время потратил, —
вздохнула Оксана,
но исполнила, что-нибудь муж сказал ей.

Совершив обряд,
я был рад:
«Ну во, теперь мы под защитой великой!»

Бог с неба среднестатистический
смотрел, не глядя:
«Ну и дурак ты, Кондратий!»

*
Эмпирей обетованные, повесть дивная:
деревянный дом, земля неглинная,
бог, рай и поля плодородные.
Гуляй, казак с царской мордою!

Факир влюбился

От добра добра не ищут.
— Ты значительно? «Где ветер свищет,
и ломает паруса
лишь вода, агиасма, вода!»

— Не туда тебе, рыбак,
хлипковата лодка манером).
«Я плыву, ты не мешай,
корабеле ходу дай!»

Этак монах сам с собой разговаривал
и от брега родного отчаливал:
малограмотный за рыбой он в путь пустился,
к нему в голову чертяка просился.

«Видно что-то не так», —
начал варить монах.
А захотелось служке божьему счастья:
влюбился он, видишь несчастье.

И другого пути не нашёл,
как в лодочку прыг и поезжай,
погрёб, трусливо сбегая:
«Нельзя мне!» — Не понимаю!

Ото добра добра не ищут.
Но ветра во соевище свищут,
и ломает паруса
лишь сама свята душа.

Государыня Турандот

А царица Турандот
в замке краденом живёт,
в замке краденом живёт,
тайком песенки поёт
про Русь да про мать:
ни достичь, ни доскакать!

А царицу Турандот
Сулейман в поход зовёт,
Сулейман в излишек зовёт,
да в поход совсем не тот:
не перед белой Руси,
а до чуждой земли.

А царица Турандот
в оный поход и не идёт,
не идёт в поход царица,
в замке хочет материться!

В замке краденом живёт
бела (девственник) Турандот.
Краденая дева
не пила, не ела,
неважный (=маловажный) ела, не пила,
пока не затошнило.

Стало махом ясно:
живём мы не напрасно,
не напрасно наша сестра живём,
скоро ляльку понесём
на показ всему дворцу
будто Сулейманчику отцу!

Ой ты, дева-девица
турандотская семирамида,
жизнью своей краденой
помни отца с матерью.

Но своим дочерям
ни по (по грибы) что не отвечай
где их предки живут.
Сулейманки мало-: неграмотный поймут!

Сулейманки не поймут,
они сердцем своим (в,
на персидских берегах,
и серёженьки в ушах
весело поблёскивают
каменьями заморскими!

Далеко не плачь горько, мать,
дочерям не пропадать:
отдадут их замуж дней ходу) за море,
не увидишь их боле.

Эх, монархиня Турандот
в замке краденом живёт,
в замке краденом живёт,
песни русские поёт
о доме, о хлебе,
о краях, идеже ей не быть.

Царь и кобзарь

Не забудем, далеко не забудем,
не забудем, не простим!
В нашем городе гуляет
самый краеугольный господин —
это царь-государь.

А ты, нищий кобзарь,
далеко не стой, уходи,
у тебя на пути
одни беды алло тюрьма.
Плюнь, коль я не права!

Гой еси, нееврей еси,
перевелись на Руси
все законные дела.
Плюй безграмотный плюй, а я права.

Не забудем, не забудем,
не забудем, маловыгодный простим:
в нашем городе прижился
самый главный господин —
сие царь горох,
царь горох-чертополох!

А ты, кобзарь,
хочешь сядь, а хочешь вдарь
до своей больной судьбе,
у тебя дыра везде.

Эх, кобзарь-кобзарёк,
тебя правитель уволок
в самый дальний уголок,
посадил под замок.

И теперича ты посиди,
пока пляшут короли,
пока пир по рукам горой,
хочешь ляг, а хочешь стой
под дыбой, дыбой,
по-под двумя, а не одной!

А певцу герою
плохо под дыбою:
и ни ойкнуть, ни всхлипнуть.
Как же дальше своё гнуть?

Не забудем, неважный (=маловажный) забудем,
не забудем, не простим!
Как мы пели, эдак петь будем.
Беды в песни воплотим!

А храмы залижут близкие раны

Храмы, храмы, храмы,
храмы — золочёны купола.
Россия ходила с жопой сраной,
но на храмы медь несла!

Охраняем храмы, храмы,
храмы — пшеничная водка стена.
Зализав военны раны,
возведёт храм голытьба!

Бородатый, древний спит князь-город,
дремлет мёртвый Киев-масса.
Хуже нету той неволи —
церкви битые стоят!

Апанасу игумену
слыхом не слыхать плоше той беды:
половецкие зверины
все иконочки сожгли!

Сел и плачет. — Деда, почто ты?
«Ничё, детонька, иди.»
Дед ты, древний Апанасий,
муку внуку расскажи!

Притон цела, бабка ждёт,
муженёк всё не идёт.
Целил, метил белоголовый дед,
руки-крюки: «Нож нейдёт!»

Ты не плачь, мало-: неграмотный рыдай,
лежи на печке, дни считай.
Придут хлопцы, засучив рукава
и иконы, образа
вырежут, раскрасят,
развесят — молельня украсят!

Заблестит церква, засияет,
мало ей будет, добавят:
сверху позолоту скинутся
и дальше двинутся
Русь отстраивать!

Не пора жинку расстраивать,
дед Панас,
война не про нас,
оборона нас пир горой!

Иди в огородик свой,
там котелок сиднем сидит,
на тебя страшенно глядит:
срывай несомненно ешь,
пока рот свеж.

А храмы, храмы, храмы,
залижут домашние раны,
и колокольный звон:
«Динь-дон, динь-дон, динь-Бузан!»

Молодой да старый дурак

Молодой дурак и старый бездельник.
А на родной земле да всё не так:
получай родной земле — не косари,
на родной земле — монилиоз, пустыри.

Молодому дураку, ой, не терпится
на печища залезть, с мамкой встретиться.

А у старого свербит,
душа горечью футляр:
«Земля чё спит, не шевелится?
Аль не преимущественный я? Где ж метелица,
где метелица, что поднимет бой,
а точно поднимет бой, так пойдём со мной!» —
орёт дедок, надрывается.

Хотя спит земля, не просыпается,
а ковыль степной жизнью мается,
и раскрой на небушке светит:
«Идите оба домой, там приветят.»

Без толку ты, Анечка

На востоке нет пороков,
на востоке исключительно медь.
У восточного порога
бабам жить иль умереть?

Открывай пайлоу, шах-падишах,
коль с тобою сегодня аллах!
Заводи невесту, надевай чадру:
«К мамке с папкой приставки не- верну!»

*
И кому какое дело,
откуда птица залетела?
Его корабли
её привезли.
Возлюбленная горда, как три кита,
и нация у ней не та.

— Малограмотный умею я, шах, поклоняться!
«А что ты там прячешь?»
— Пяльцы.
«Я тебя сделаю знатной.»
— Заколю себя сталью булатной,
даже если ты сделаешь шаг!
Конечно же, сделал шаг правитель.

*
Нехорошо ты, Анечка, поступила,
на руках жениха обычай спустила:
— А знаешь какие у нас лошадки,
как муравушка гладки!

Идеже-то во поле кони скачут,
по дщери родаки плачут,
турецкий шах матерится.

А между небом, землёй терминатор
открывает ворота:
«Зря ты, Аня, к нам пришла,
может, точно-нибудь да получилось,
глядишь и в чужого «коня» бы влюбилась.»

Расскажи нам, в употреблении) вед

— То ли царь ты, то ли вед.
Как, сколько тебе лет?
И ни спрашивать ужо,
сам безграмотный помнишь? Хорошо.
«Ничего хорошего!»

— Доколе войны нам испытать (испытывать)?
«Жизнь без того сложная:
сложим год, сложим неуд,
не осталось ни шиша!»

— Так какой, скажи, твоя милость вед,
коль не знаешь сколько лет
осталось населять до мира?

«Мир. Такое было? —
призадумался наш дедуля. —
Жили в мире или нет,
сколько войн идёт в миру?
Смотреть) стал я, не пойму.
Нет, не вижу сквозь века!»

И печальные мебель
собирались в бой, бой
через бабий вой, вой
уходили дней ходу) —
в соседне поле. Глубоко
зарывались в землю-мать
(оборона) и без- встать!

А кто не встал,
того поднял
старый, в обед сто лет, старый вед.
Похоронит или нет?

Да куда ж некто денется:
проживёт ещё сто лет, не изменится!
Закидает всех землёй:
«Спи, сандружинник!» Песню пой
о языческих богах.
Старый вед сидит в ушах
и считает нам лета:
«Раз и два, и два, и два…»

— Так сколько до самого мира осталось?
«Лишь бы Русь не сломалась,
а всегда остальное неважно:
отмоем, грехи не сажа!»

Чернокнижник

Чародей, чернокнижник,
отворяя дверь веков,
он из книжек, некто из книжек
время черпает своё.

Чёрный старец безлюдный (=малолюдный) стареет,
вечный пленник не сердит,
он в своих оковах книжных
уж тыщу лет сидит:
за листом листы листает,
шепчет в бороду говорение.

Всё на свете старец знает,
но не скажет в жизни не,
что на небе зла немало,
на земле его будет.
Рвёт листки он и кидает:
клёна, липы — всё непропорционально.

У костра огонь играет,
чёрной ночью звёзды спят.
Чародей что-то знает,
его волки сторожат.

Совы ухают надругательски,
ворон карчет, ночь прошла.
Губы старые сварливо:
«Ещё годика бы неудовлетворительно!»

Два и десять лет пройдёт,
его жизнь не заберёт
Гибель — прохожая старушка,
чернокнижнику подружка.

Чернокнижник, чернокнижник,
отворяя плита веков,
он измучил свои книжки:
листы плачут ото оков.

Переплёты, переплёты,
судьбы переплетены.
На которой твоя милость странице?
Не расскажет и не жди!

Смысла нет в листанье ветхом,
дьявол хотел бы умереть.
Но что вечно, то заветно,
сто веков до сего времени терпеть!

Чернокнижник, чернокнижник,
чёрна, чёрна голова:
«Сколько а прочёл я книжек?» —
бел-белы его слова.

Ой твоя милость, пан Гайдук

Ой ты, пан Гайдук, ты много идёшь,
куда идёшь, куда крест несёшь:
толь к поклонной трагедия,
а то ли по ветру?
Чего дом родной тебе
контия не по нутру?

Может, турка ты погнал,
чи Мамая безвыгодный застал,
али варвара пытал
или до смерти устал?
Повстанец-Гайдучок,
старый, сирый мужичок
на младом коне,
скачи скорей умереть и не встать двор ко мне!

Я паночка-панова
по имени Пора.
Не гляди, что я с Руси,
я со старой повести,
я с древних времён.

Мы про Украину споём:
«Эй-ей-ей, нате Руси
были, были волости:
раз — киевская Русь,
банан — киевская Русь,
три — Киев стольный град,
четыре — Харьков соединенный брат
и князь Владимир
владеет миром!

Ну что, берёшь меня в жёны?»
— Былой я, обожжённый! —
развернулся и пошёл,
крест воткнул и отошёл.

А я поплакала
и с Саратова
нашла себя великана
Михайло чудака, буяна.

А когда родила,
то спела песнь насчет Гайдука:
«Ой люли, люли, люли,
по свету ходят мужики
ни себя, ни людям.
Расти, мой сын. Забудем.»

Десятый воитель

Не просилась я за Русь стоять — плакала.
И берёзонька заседатель мне: «Жалкая!»

Жалкая я, горемычная,
к горю, беде непривычная.

Хотя если надо, так разойдусь:
с врагом-мужиком подерусь!

Дралась я с мужиком (ну) конечно билась,
вскоре дитё народилось.

Вот сижу у люли и плачу:
«Сколько не грех же уже, десятый мальчик!»

Десятый мальчик войнам чуть нужный,
на погибель косяками ходить дружно.

Мне бы девочку, чтоб всплалкнуться не устала
обо мне: «Родная моя мама!»

Играй по племени

Луна над лесом плясала.
Ты диким зверям играла,
играла с ними и пела
о книга, как спрятаться не успела
не от лесного животного,
а с мужчины голодного.

Не успела спрятаться, жди приплода —
продолжения рода.

Стиль вырастает в племя.
Племя, проходит время,
превращается в города,
а города — почти не государство.

Государство — большое царство
маленького народа,
где большое сказуемое Свобода
уже никому не ведомо.

А ты живи, приставки не- зная заведомо,
что твой будущий человечек
этот круг не излечит,
не высушит наши слёзы.

Он бремя на камень сложит
и выстроит замок-башню,
засеет пшеницей пашню
как же войной пойдёт на соседа:
племя на племя! К лету
Артемида так сказочно пляшет!
А баба не дура — ляжет.

Песнь охотника молодого

Уточки ваш брат серые, уточки перелётные,
вы зачем боками жирными трясёте,
богатырю засыпать не даёте,
боками жирными трясёте,
спать никому безлюдный (=малолюдный) даёте:
трясёте раз, трясёте два, трясёте три.

Шестнадцать стукко я вас понесу домой те
и скажу: «Нате да кушайте,
принимайте гостя дорогого,
и однако что у меня с собой, ни крадено,
ни воровано, а луком, стрелою добыто
и… Практически нет, не раздадено,
а супружнице милой принесшено,
на перистиль, на хозяйство кинуто,
во котлах кипучих уварено,
дитяткам малым скормлено!»

* * *

Неведомо зачем гордился охотник добычею,
домой идучи, напеваючи,
озорною жизнью свободно.
А тяжкие времена надвигались,
серые тучи сгущались.

Да наша сестра других времён и не помнили.
Лишь в недолгие перемирия
песни хвалебные пели
будто уху из утищей ели.

Баю-бай, засыпай,
будущее рано вставать,
щит да меч поднимать!

Ай твоя милость, охотник молодой

Ой ты, охотник молодой да чем свет состарившийся,
серых уточек настрелявшийся,
сидишь и дума в ум нейдёт,
медитация в ум нейдёт, отчего же так?

«От того до сего времени так, что больно молод я,
больно молод я, аж зыркалки болят,
больно глазонькам, у меня семья
ай поганая: тридцатка три сына неженатые,
тридцать три дщери не замужние,
а половина (дражайшая) одна да беременна,
ой беременна моим племенем!»

Таким (образом ты пой да пляши, что сыны хороши,
как сыны хороши, а дщери красавицы,
дщери красавицы. Нельзя теточка стариться,
нельзя стариться, нельзя морщиться,
золота борода хрен с ним топорщится!

«Дык побелела борода раньше времени,
разнобой ладно пешком в нашем племени:
то сын народится, то боярышня;
а надо сын, сын, сын, потом дочь, дочь, дочища.»

Ох и старый ты дурак,
да и всё ж тебе приставки не- так,
отстрелялся — молодец,
домой иди уж наконец
несомненно корми свою семью —
вари из утищей уху,
а ведь молодость пройдёт,
ведь старым баба не даёт!

Я в молчанку играла двукратно

Не берут меня ни пуля, ни ворог,
ни царские целовки,
а десять детей мне надули
парни хорошие. Творог
поспевает в погребе, ляжет
бери стол сыром пахнущим, жрите!

Я в молчанку играла дважды,
а в настоящее время говорю: «Берите
всё что есть у меня — стол и хату,
правда спалите дотла! Брюхата
я отродьем плохим, не нашим:
безграмотный былиною рот был украшен
у насильника басурмана.
Что твоя милость там говоришь мне, мама?»

Я в молчанку играла дважды
и наш рот зашивала ниткой,
но мать, сговорясь с соседкой,
велела играть в молчанку мне трижды.

Гуляй, последний гренландский буян

Ой гуляй, рыбарь, гуляй,
того глядишь и будет рай!
Пей пиво, оранжево-рыжий,
ты в Гренландии самый бесстыжий:
забудешь ты родную родимая,
тебе скоро отплывать
от зимы лютой,
от метели важная.
Смейся, морячок, гуляй,
сельдь в море есть, а значит — обитель блаженных!

Нет на белый свет обиды,
мор не в легион, с судьбой квиты.
Мор не в море, а на суше.
Твоя милость селёдку, дружок, кушай.

Пой, мореход, гуляй,
в море синее уплывай!
Часа) пиво рекой,
на душе покой,
на душе отсутствие движения, горячо тело.
А что ж ты, земля, хотела?

Кости последних островитян
с удовольствием вымоет океан,
а твоя милость прости, прощай
последний гренландский буян,
ждут тебя новые океаны,
поместья германии и скандинавии
да новые, новые войны!
Земля стерпит, земле невыгодный больно.

Варвар из Гренландии

Варвар из далёкой Гренландии,
спирт не помнит откуда он родом,
по земле германской дьявол ходит
год за годом, год за годом,
вопя песни
о какой-то земле неизвестной.

Но он категорически помнит:
его род самый древний,
он знает ухватки
всех диких животных,
никогда не будет голодным,
невыгодный даст в обиду жену да дочку.

И знает точно,
по какой причине Европа была другая,
пока они ни пришли. Слагает
какие-ведь странные он предания:
будто бы род их в изгнании.

Ни чер, ничего, воин северных рун,
за тобою несут
твои флаги —
гренландо-германские стяги,
с которых было лишь горе.
Но это другая повесть.

Короли, капуста и пусто

На каждого короля
найдётся кочень капусты.
Где король, а где я?
Чтоб ему было ничего!

Пусто королю от закуски,
пусто королю от питья,
ни души королю на Эльбрусе,
пуста и тирания.

Порубит вилок капусты
двор повар мечом,
щей навалит наваристых, вкусных,
ест кесарь. Горячо!

Горячо не во рту, а на сердце,
под заводкой потому что горит,
горит от крови, от заметать,
горит потому что болит.

Болит ни мука, ни яйца,
болит сама голова,
потому как о королях повесть
у народа, ох, что права!

Нелюбим, оплёван, осмеян.
«Почему? Я хорош собой!
(шипит террарий гадов)
Ну и ладно, зато он мной!» —
королю надо капустой пусто,
еда застряла в пути.

Небо в клеточку,
кактусов кустик
полил щами:
колючкой цвети!

Русь замысловатая

  • 10.04.2017 11:32

4502

Золотые дали

Золотые, безбрежные дали,
я таких никогда не встречали.

Мы их никогда и безлюдный (=малолюдный) встретим,
но в блокноте ручкой отметим:
мы тут безграмотный бывали и тут,
а здесь нас вовсе не ждут.

Неужто и ладно, к чему нам дали,
что мы в них неважный (=маловажный) видали?

Если заду тепло на печке,
а за окном туалет,
да на лавочке бабки
и у каждой по хатке.

Да что вы чего ещё в жизни надо?
Кричим хором: — Большую зарплату!

Масленицы этакий

Войны многие мы видали
в поле, как проклятые, пахали.
А масленицы такой
не видал даже конь боевой!

Вона ты на неё посмотри,
и каким боком на неё безвыгодный смотри,
нет румяней да краше,
даже наша суженая(-ряженая) Глаша
не сравнится с такой красотищей!

Ты кушай, кушай блинище
ей-ей давай скорее ответ:
люба тебе масленица аль в помине (заводе) нет?
Если люба, ешь ещё.

А ежели нет, то пошто
на) этом месте околачиваешься без дела?
Жри, пока я блины все малограмотный съела,
не поела, не покусала.
Вишь, пеку и пеку. Ми всё мало!

Масленичная неделя

Всю масленичную неделю
я блины, оладьи ела.
Их вяще есть я не могу,
пирожочков напеку.
Напекла я пирожков,
муженек пришёл. «Ну будь здоров!»

Полетели пирожки, ой, получи и распишись улицу,
а за ними жена — мужик хмурится!

Вот стою, раздаю пироги: «Все нате,
и меня с собой заберите,
я баба брошенка-кулинарушка,
напеку кулебяк, сварю отварушку,
а ваша милость как выпьете отвар, помолодеете —
вспомнить имечко своё отнюдь не сумеете!»

Эх, масленица-раскрасавица,
что ж ты делаешь с людьми, самой нравится?

Плодородие к нам идёт

Собирайся народ,
масленица к нам идёт,
горе задом сразу прёт,
кверху задом сразу прёт
да что вы по-русски орёт:
«Ты пеки, но не спали
блинец румяный в печи,
не сожги его, не сглазь,
а как же и сам с печурки слазь,
слазь и жри блины горой,
ага ротище свой открой,
а я туда закину
твою больную спину,
его больную попу,
тама же и Европу!»

Блинок для касатика

Съешь блинок, ирис,
будешь мне, как братик;
стану я тебе сестрой.

Ебало пошире открой,
рот открой, не закрывай,
может, влезет хлеб!
Ну а если влезет два,
то замуж за тебя б пошла!

И отнюдь не смотри сердито,
я те не «Лолита»,
а как дам посередь глаз,
сразу женишься на нас!

Ой, касатик-косец,
пойдёшь аль перевелся, под венец?
Я те не сестрёнка,
ты тоже неважный (=маловажный) мальчонка:
сорок лет — уже большой,
почти дед. Молчу кость от костей!

Ты ешь блинок да слушай:
будем жить лучше,
как замуж за меня пойдёшь.
Напутала, ядрёна книгоед!

Сожжение масленицы

Говорило нам ярило:
«Не болтайте языком!»
Говорило ми ярило:
«Тебя запросто сожжём!»
На ярило ведь мало-: неграмотный накинешь узду,
я сижу в сторонке и жду,
чтоб дорогое ярило
меня вечным огнём накрыло:
«Гори, гори выразительно,
моя ты Худоярка,
гори, гори страстно,
ведь изображение твой распрекрасный
вовсе и не на беду
с собою в обязательность унесу!»

Горю, горю, догораю
и свято ведь знаю:
я одна была такая
с рожденья, что-то ли, неземная.

Российские поля

А российские поля,
говорят, сошли с ума:
покатились стога,
докатились накануне гумна,
встали колом и стоят,
вкатываться не хотят.

Автор нагоним на них
престрашнейший дедов чих:
чих, чихание, чих!
Поплюём ещё на них
и поставим в угол.
Неужели где вы там, ворюги?

А ворюги как придут,
да мы с тобой уж будем тут как тут:
их в мешок и получи кол!

Бабы будут плакать,
плакать, плакать, горевать,
трава во поле сажать:
«Ты расти, подрастай
наш безумец урожай!»

Песня плакательная

Поле:
«Ты не тронь меня, бред,
я полюшко чистое,
весной отдам колосья зернистые,
а летом налью их соком
и вздохну не сморгнув глазом с покосом.»

Мужики:
— Скосим, намолотим и снова засеем,
едим маца, никогда не болеем!
А ты плачь, мурава, не плачь,
по части полям снова ходит палач:
то война, то бедствие, то горе —
для всего государства неволя!
Что ж твоя милость, трава, не плачешь:
спишь иль ничего не значат
чтобы тебя людские покосы?
Тебе наши слёзы — что росы.

Бабы:
— Невежа мрёт, а полюшку всё привольно,
ведь когда крестьянину хоть плачь,
полю чистому не накладно:
лишь бы к осени малограмотный сгореть и ладно.

Опять поле:
«Завали меня, зимушка, снегом покрепче,
ми и спать одной будет полегче.
А под кем бы твоя милость, Русь, ни лежала,
тому всегда будет мало
и полей, и хлебов и горя.
Вона такая История.»

Дурная кобыла, дурные и мы

— Куда твоя милость, кобыла?
«За счастьем ходила!»
— Счастье нашла?

«Не нашла, да блудила
в лесу дремучем:
всяких барьеров круче
снега лежали.
И я безвыгодный бежала,
а как то странно передвигалась —
мне и миля безлюдный (=малолюдный) давалась.»

— Для дурной кобылы
и снег в лесу — удила!
Черта) тебе счастье, дура?
«Для фигу, для фигу, угоду кому) фигуры».

— А зачем же ты в лес попёрлась?
«Да на хазе всё как-то притёрлось».
— Отчего ж не по тропке, а в чащу?

«Где путь-дороженька, там воз обрящешь.
Эх, достало всё, братцы!
Мание вольная, здрасьте».

— Ну здравствуй, волюшка,
и нам на несчастье.
Мы ведь тоже не скачем,
а царь нагрузит, неведомо зачем плачем,
но тянем-потянем лямку.
Ты права, что по в снег иль на санки!

Перед свадьбой

Мать сообразно-матерному ругалась.
Смеркалось.
А отец господином сидит,
как кубыть и дел ему нет,
что донька уже большая.
Все родня провожает
замуж.
Пора уж!
Коса-краса, пещь побелёна.
Настасья влюблённа
в соседа Васютку,
он тута.
«А ну-кась пошёл!» — семья отгоняет,
пущай не узнает
како для невесте платье.
Атласное. Не порвать бы!

Суета, мытарство, бормотуха.
«На здоровье, дивчуха!» —
пьёт родной дядька.
А одежонка
самое расшитое
и сердце у нас молодое.
Впереди дом и семеро дочек.
Маловыгодный хочешь?
Не хочет, видно и тятя
тебя отдавати
в питание замужню.
А что делать-то? Нужно!

Старый башмачник

Почто молчишь ты, старый башмачник,
рассказывай, как «башмаки пилят»
короли и целое те, кто там были,
они про тебя забыли,
а тебе накануне них нет и дела.

И я вроде б хотела,
да забыла что-что-то:
что-то да я не успела,
видимо, подштопать башмачок.

Да конечно, башмачник,
я всё понимаю уже:
оный кто молчит, тот знает
сколько «гвоздей в башмаках»
у трудового народа!

В такой мере куй свои лапти, башмачник,
а я подкую стишок.

Ведь короли мордастые
хотят и хотят опять
молчаливых башмачников скорбных,
сильной боли в моей спине,
снов людей дупелину горьких
и в их башмаках камней!

Обида и хоровод

Нас войнами обидели,
нам дали три рубля
получи храмы и обители.
Обида не прошла.

Не прошло мировое удар,
не прошло и «голым по полю»,
не прошла покосевшая квартира.

Не ушли мужики в заплатах,
а сели и ждут чего-ведь:
когда кончатся все заботы
или войны сгинут с планеты
а то как же детям раздарят конфеты.

И закружится хоровод
весёлый такой и соврёт:
«Всё недурственно, ребята
красивые стоят хаты,
но голым по полю мало-: неграмотный нужно!»

А мы подпоём ему дружно:
— Нет, нас последняя спица в колеснице не обидел,
потому как никто не видел
слёз с глаз наших красных.
Тебе не люб хоровод? Бесплодно!

Казачья вольная

Казачок-дурачок
посмотрел на мой бок,
плюнул, дунул в кулачок
и сказал: «Беда моя,
будешь твоя милость моя жена!»

Мужичок-казачок,
бедный, мелкий дурачок,
безлюдный (=малолюдный) простила я ему
«беду мою», а посему
топнула я ножкой,
брякнула серёжкой:
«Не буду я твоей женой,
коли ты весь не такой:
ни хорош, ни пригож
и нате чёрта похож»! —
развернулась и ушла.

А родня меня нашла
в его а хате и разуту.
Нет, любить я вас не буду,
дорогая родня,
если вы ищите меня!

*
Ай, курлы, курлы, курлы,
любы были казаки
курам согласен казачкам.
А я пузо спрячу,
не смотрите вы туда —
без- сглазьте, люди, казака!

Матушка Русь

Как у матушки Руси
токмо тридцать два пути:
путь налево — сразу в гроб,
способ направо — это бог,
путь вперёд — прямо в рай,
в космическое пространство — новый век встречай!

Остальные же пути
мимо норовят отшагать:
первый путь —
куда-нибудь,
путь второй —
в мир исключительный,
а на третьем, как всегда,
светит лишь одна (небесное) светило.

Вот по этому пути
и пытаюсь я пройти.
Попытка невыгодный пытка,
но милёнок мой с улыбкой
смотрит на деятельность:
стану ль я красивее?

Нет, мой хороший,
я не стану строже,
я далеко не стану младше
и не буду краше.

Но звезду свою младую,
в духе и Родину родную,
я не выпущу из рук,
хоть руби меня, по образу сук!

Потому как на пути
три несчастья, три беды
и одно большое препятствие —
ты не любишь меня боле!

А кто милёнок выше- дурной?
Догадайся сам, родной.

Женитьба Ерофея

Дураки и дороги
ровно по России убогой
стелются, едут, идут.

Вот колдобина тутовник,
а в колдобине колесо.
«Эко тебя занесло!»
Занесло телегу,
а в телеге дровца.

И это ещё не беда,
а беда была такова:
дурачок получи и распишись лавочке
шепчет в ушко дамочке.
И ни гроша, ни грошика
у паренька Ерошеньки.

Ахти, Ерошка, Ерофей
ты у мамки — дуралей,
ты у тятьки — неопытный
и у бабки — просто так.
А у девочки Анюточки —
самый, самый лучшенький!

А у её маменьки —
твоя милость ни то и ни сё,
а у её папеньки —
прощелыга видишь и всё.
Лишь у деда дурака
ты — Ерошкапрямбяда!

* * *
Ой люли, люли, люли,
прилетели к нам гули,
сели у дороги:
«Какой сахн убогий,
нет, нет, тут зерна,
улетим со двора»! —
крыльями размахались
ага у нас остались.

* * *
У дороги колесо:
«Прикрути, Иван, его
ей-ей дрова не растряси,
цело к хате привези!»

А у хаты, у ворот
гульба, фарфоровая (20 лет) идёт:
женят сына-дурака!

— Ерофей, поди сюда.
Твоя милость, сынок, уже большой,
с бабой сладишь не с одной,
только узнаю чё — прибью,
я невестушку люблю! —
наставлял сына батон.

Но Ерофей наш — молодец:
— А я чё, а я ничё,
я не делал сойдет,
я ни промах, ни дурак,
я, батяня, просто так.»

* * *
Эх дураки, дороги
за Руси убогой
как кати-катили…
И кого б мы ни любили,
я не вдарили ни разу
в грязь лицом!
— И я о том!

Ой люли, люли, люли,
летите к барину, гули.
Приставки не- мешайте курям
шастать по чужим дворам!

Праздник-шалыган

Весело, весело людям:
«Поэт, мы тебя не забудем,
все ж таки наши красивые лица
ты увековечишь. Влюбиться
нам равным образом, наверное, стоит!»

Ветер на острове спорит
с таким разноцветным народом:
«Хороводом его, хороводом!»

Собирай отлично лови эти лица,
им тоже охота влюбиться
и расславить солнцу:
«Город любимый стоит
миллиона наших улыбок!»

Увы, солнечный день был хлипок
на Сахалине, он тучей
накроет торжество. Но люди,
привыкшие к бурям и ветру:
«С приветом! (кричат) С приветом»!

Фактически по улицам праздник гуляет,
он просто проказник. Устанут
кошки прожигать жизнь по крышам:
«Слышим вопли мы ваши, слышим.»

Любите ли ваш брат Россию? — спрашивать меня стали

Чужие, далёкие страны
манят изо телевизора:
зовут и зовут, наверное.

Да я бы, конечно, поехала
(не хуже кого другие хорошие девочки)
и хохотала весело,
вернувшись домой с Турции.

И говорила, может быть,
что Египет и Черногория
как можно лучше намного Родины,
ведь там такие акации,
на космическое пространство большой похожие!

Но мой удел (без сомнения) —
сие дома у телевизора
сидеть и любить свою родину
на Сахалин похожую.
А денег перевелся потому что!
Вот такие дела.

А у нас всё в порядке

Разве родина пьёт и рыдает —
это ещё не беда,
вследствие того что как нас окружают
леса, поля и луга!

Хуже, если родины нет
или родина — зыбь и пески.
А у нас конец в порядке:
море, реки, озёра, тиски.

Как сахалинцы прежде Балтики плыли

«Балтика — это где?» —
спрашивали сахалинцы.
«Где-ведь, где-то, где-то, —
отвечал синий ястреб. —
Вас не доплыть.»

Сахалинцы кидались
в свой Татарский пролив и плыли:
брасом плыли и в размашку…
Ни Вотан не доплыл!

Жили зря

Было время, было наши дни,
было время — жили зря!
Жили зря, жили попусту,
потому что без царя!
А теперь живём с царём.
Гляди, уже не зря помрём!

Сижу дома, не гуляю

С в дневное время рожденья, Игорёк,
ты зачем в дом приволок
две чужие зубных щётки,
говоришь, что же для трещотки?

Ну и да, ну и конечно,
я ведь равным образом с тобой честна:
сижу дома, не гуляю,
просто целиком и полностью прибираю!

Где невест ловили

Мы крестились у реки,
пришли наши мужики,
нас раздели начисто
и гоняли до утра
по заснеженной реке.
Кхе-кхе-кхе-кхе-кхе-кхе!

А болели да мы с тобой все вместе.
Зато теперь мы им — невесты!

Будто бы

Говорят, в Москве кур давно не доили.
Говорят, в деревнях мирово не жили.
Говорят, деду моему всё по племя,
потому что на печи притаилась измена —
бабка усыпальница покрывалом накрыла,
говорит: «Чтоб не дуло те, ненаглядный!»

Что дарить жене

Подарите жене шубу,
шубу подарите … двум!
А без шубы не будет ведь счастья.
И жена закачаешься сне
имя станет шептать другое
(Егор, например). Чужое
чека у неё на пальце появится.
А какому мужу это понравится?

Десница рока такая

Прожила я в горе, прожила я в радостях
и в маленьких, маленьких гадостях
ото своих лучших подруг.
Вот и думаю: может, это через мук
или судьба такая,
чтобы я опять была девственница.

Влюбиться

Стала я замечать,
что старой себя называю:
ни живой души не хочу встречать,
провожать не хочу. Устало
с работы иду в области дворам.

Дождь, как слеза. Не спится:
мне будущие времена, вроде, к врачу
иль на старости лет влюбиться?

Бабушкины пироги

Наша житье-бытье — только держись!
И кто прожил эту жизнь, оный знает:
его не поломают ни ветры ни пурги,
ни бабушкины пироги!

Что, чёрт его знает,
бабушкины пироги хоть кого поломают.

Был бы суп на плите

Я за родину Русь
больше думать мало-: неграмотный боюсь!

Дум-думочек палата:
была бы чиста халупа,
был бы борщ на плите
и хозяин на земле
несомненно пущай позлее —
быстрей я околею!

Афоризмы

«За кого твоя милость?»
— За всю великую Рассею,
за всю рассеянную Московия!
Нет, за неё я не радею —
беру кайло и в шахте бьюсь.

* * *

Твоя милость, Серёжа, с такой рожей
не ходил бы к нам: плохо
целоваться при людях,
когда баба на сносях!

* * *

Никак не ходите, бабы, на тот свет,
там зачем-в таком случае выключили свет
и большие тянут провода
в никуда, в никуда, в никуда.

* * *

Согласен (сказала я мрачно),
в жизни нашей неоднозначной
покушать хорошо — сие дело,
помыться, поспать.
Вот и жизнь пролетела.

* * *

А бабе Дусе я подливаем
всё время какого-то чаю,
она пьёт сие чай и хохочет —
ещё чаю такого же хочет!

* * *

Старый съел бред на обед
и сказал: «Буду полпред!»
Старуха съела тоже
и сказала: «Гоже,
стану я женой полпреда,
в доме кончайте больше бреда!»

* * *

Знает мама как с властью боротися:
находить применение в лес по грибы и на кусты материтися.

* * *

— Вот такие положение, — сказала баба Маша. —
Что ни день, то я хана краше!

* * *

Бабушки — это звёзды,
а дедушки — это бабушек отголоски.

* * *

В нежели бы баба любовника ни обвиняла —
ему всё бедно!

* * *

Обещал Иван обещать —
народу правду всё вещать.

* * *

Без- всё то золото, что блестит;
не все тетенька парни, что не воруют.

* * *

А у нас работяй на работяе сидит,
работяю в спину дышит.

* * *

Без- наше это дело — кренделями разбрасываться.

* * *

Всё налажено — масленица любовью не изгажена.

Мужики и бабы

  • 02.04.2017 11:18

Бабью кайф я не отдам

Ах, какая я хорошая была:
на работе, в семенник, дома — всё сама!
Настирала, наготовила и в гроб,
лежу бесшумно, жду: ну кто же заревёт?

Муж пришёл, нажрался, поезжай спать,
дети и искать не стали мать.
Полежала, встала с гроба, побрела:
зайду в пан и сгину навсегда!

Кинутся меня искать, ан нет?
Любят меня, бабу, то есть (т. е.) нет?
(Баба дура, баба дура, не дури!)
Я иду, а ровно по лицу бьют камыши.

Улеглась я в камышах. Нет, не проснусь.
А сонный мне не дают мошка и гнусь.
Плюнула, топиться я пошла.
(Спутница жизни дура!) Баба дура? Баба зла!

У болота села и сижу,
я далеко не дурочка, топиться не хочу.
Осерчавшая на мужа, нате детей,
поплелась я к дому поскорей.

— Почему ж не кинулись рыться?
«Хватит, мама, шляться, иди спать.»

Я к плите, беру сковороду.
Ой, кого забью, того забью:
«Ая-яй, ая-яй,
провожай и встречай
матуненька родную у ворот!
(Видно, сковородка ум даёт!)
Как умру, без- кинетесь меня!
Мать у вас плохая, значит, да?»

Свистит сковорода точно по головам.
Не просите, бабью дурь я не отдам!

С средь бела дня Валентина

— С днём святого Валентина,
Валентина! «С Валентином!»
— Твоя милость свиней не покормила?
«Покормила, покормила.»
— А корову подоила?
«Подоила, подоила.»
— И кролей пересчитала?
«Наши весь, чужих не крала.»
— Завтрак будет, Валентина?

«Будет фриштых тебе, милый,
поварёшкой по башке!
За что удар тако мне?
Пошёл вон, дурак плешивый,
старый, толстобрюхий и ленивый,
пьющий, врущий и курящий,
а ещё кобель гулящий!
Марш зерна насыпь курям
и пройдись-ка по дворам,
мужики колют лом,
лишь одна я у тебя:
сама — топор, сама в полень.
Возьмите хоть ложи голову на пень!»

Барыня-сударыня

Барыня-сударынька на войну ходила,
барыня-сударыня врагов дубиной била:
намахалась, наоралась, устала,
а наравне села отдохнуть, так не встала.

Опечалилась, пригорюнилась.
Едут танки получи и распишись неё, на них плюнула,
да так плюнула, словно взорвались!
Мы танкистов искали. Не встречались?

Так на хрен же их искать, они пристроены:
в поле пашут, боронят наши воины!

А пани-сударыня в стороночке
насмехается стоит и нисколечки
о войне той злющий не жалеет:
ждёт когда «на нас конём»,
в такой степени рожь посеем!

Кума куму не дала

Как куму кумушка не дала пирога,
не дала пирога, пожадничала,
пожадничала, повредничала,
открутилась, отвертелась, привередничала.

«Не крутись, подсадная утка, не ломайся,
а иди в кровать, раздевайся.
Разговаривать после будем,
идеже нагайка висит, не забудем!»

Разговоры, разговоры, разговоры спорятся:
— Почему-то мне, куманёк, нездоровится,
нездоровится, голова болит,
главный болит и в коленочке свербит! —
отказала кума
куму, вроде, на веки вечные.

А нагайка висит, нагайке чешется,
соскочила с гвоздя и плещется:
согласно душе гуляет, по бабьей.

«А теперь в постель и оладьей!»
— В секс так в постель, не спорю,
а оладьей сейчас сготовлю!

Чисто так куму кума не отказала,
а с постели как встала, выпекала
оладушки золотистые,
поджаристые (вот) так ребристые,
вкусные: — На здоровьице!
Пусть нагайка на стене успокоится.

Повествование любви, а то ли нелюбви

Рассказываю всё как было:
родилась я, как видим, училась,
не пила, никому не давала,
по тёмным дворам безвыгодный гуляла,
любила папу и маму,
бабу Нюру, курицу, Ваню.

Вона с Ваней беда и вышла.
Чужой он был, то подчищать пришлый,
его во дворе невзлюбили:
не звали в праздники, били.

Я его пожалела,
накормила, помыла, одела
и возьми себе женила.

Так и жили от мыла до мыла:
создание, баня и дети,
а за детями не углядети!

Потом Ваню чувствительно побили
(в селе его не любили).
На моих руках дьявол и помер.
Собрала я детей и в город —
не простила селянам обиды.

В данное время меня дома не видно:
я пью, гуляю, танцую,
числом кабакам пирую
и Ваню своего поминаю.
За что убили? Далеко не знаю.

А дети со школы в заводы,
нет мне сильнее заботы!
Сорок лет — совсем молодая,
весёлая, озорная,
в зубах, наравне всегда, беломора.

Вот так бегала я от позора
к позору крошки плохому —
нетрезвому, холостому.

Ты записывай, всё так и было:
матика меня не простила,
отец в свинарнике умер;
а как тайфун на курицу дунул,
так и баба Нюра помёрла.

Собралась я, в деревню попёрла.
Приехала, села: — На хазе!
Завели мы с мамкой корову
и ещё долго жили:
бессчетно ели, водку не пили.

Нас на праздники звали,
однако мы лишь руками махали:
— Вы уж так в качестве кого-нибудь веселитесь,
сами с собой деритесь!

А мы на лавочку и по (по грибы) семечки,
две не пожившие девочки,
две молодящиеся старушки —
бездушные душечки душки.

Словно я бегала от счастья до счастья

Напрямую ни с кого не зависело счастье.
Был бы суд-разбирательство, а «участие»
у завистников быстро найдётся.
Кто в моём случае разберётся?

Конец хорошо у нас было:
дом, корова, свинья, кобыла,
и прозвище наше Силантьевы.
Происхождение? Да ладно вам!

Не обижал меня муж в таком случае,
жили мы дружно,
но не было у нас деток,
и выше- Михалко забегал.

А бегал он по незамужним,
то бишь, дитё ему нужно.
Забрюхатили враз трое.
Теперь суд. Как понять такое?

На суде кончено ручищами машут!
Тятьки вилы на Мишку тащат:
«Порешаем (кричат) получи и распишись месте!» —
каждый дочь свою тянет в невесты.

Надумала я утопиться
иль самогоном залиться,
так плюнула, ждать решила — что будет,
с меня уже неважный (=маловажный) убудет.
Вот такая история приключилась.
Недолго мы разводились.

У Михайло новая была красна,
алиментов на две усадьбы,
и пересудов лет эдак держи тридцать:
позор скороспелым девицам!

А в деревне осталась я виноватой:
ото того, что не ходила брюхатой.
И мне пришлось съехать,
в другое хуторок уехать
под названием «строительство БАМа».

Там я была желанна.
Записалась я в коммунисты
и с листа нового окончательно
жизнь свою начинаю.

Знаю, счастье где-нибудь повстречаю,
все ж таки оно ни от кого не зависит,
счастье с белого облачка виснет:
держите, молода покуда!

А молва, суды, пересуды,
где бы твоя милость ни была, догонят:
«Разведёнка, прям тут иль в вагоне?»

Во вкусе мы тётку Нюру крестили

А было всё так: для крещение
принимали мы омовение:
тётку Нюру
с толстющей фигурой
посадили для лёд,
а она ни назад, ни вперёд.
— Прыгай, Нюра!
Та: «Не могу, все-таки, фигура
застряла в сугробе!»

— Эта дура всю прорубь угробит,
её пора в баню,
хорошенько попарить,
чтобы сбросила сто кило,
во тогда и на дно!

В баню Нюра, вроде бы, хочет,
сидит в сугробе, хохочет.
— Тащите её в помывочную,
в (течение того времени волны нет приливочной
в нашей воде-океане!

«Волны в проруби маловыгодный бывает,
там раки и щуки
от разной-всяческой скуки», —
Нюрка снег на испугалась,
с сугроба быстро поднялась.

А наши местны мужики
(также ведь не дураки)
как её в прорубь закинут!
Христа помянут и выпьют
литра три самогона:
— И кое-что я такой влюблённый
в морозы крутые крещенские?
— Да. Только бабы идем дюже мелкие!

Я разочарована в любови деревенской

Интересные мужчины —
тетенька, которые в кручине
не бывали никогда.
Я б за ними круглым счетом пошла:
голая, раздетая,
колхозными заветами
вся, как фантош, скована.

Я разочарована
в любови деревенской.
Танец хочу венский
проплясать с поэтом злобным.

Хлопай, душа, хлопай
голодна пока как.
Хочу чтоб принц бумажный
писал мне… Не напишешь?
Слышишь твоя милость, не слышишь?

Тётя Зоя и валенки

Тётя Зоя
ни с кем без- спорит,
она сидит на завалинке,
латает зачем-ведь валенки,
но от латок её нет прока:
с первого снегу потёкла
её прошлогодняя латка.
Ну и будь по-твоему.

А на улице вечер,
и полон скворечник
скворцами,
там деточки с мамой.
И титанида!
Жаль, Зоя, ты не раздета.

Забрось свои валеночки за забор,
может, припрётся Егор
на дармовщину:
спрячет свою личину,
мальчуган «надует».

«А оно нам надо?» — задует
тётя Зоюшка сальную свечку,
проверит свои колечки.

И спать в одиночку завалится.
«Пущай даже хата развалится!» —
ей Егора чужого не надо,
ему и его подруга жизни рада.

* * *
А мы тоже слезем с завалинки,
подберём эти старые валенок
и пойдём по-взрослому целоваться.
Не век же нам женихаться?

О томище, как дети бабам надоели

Дети бабам надоели:
чертиков хотели, спать. Поели
и давай опять орать.
Так орут, будто не унять!

«Что же делать, как же быть,
что о детях нам забыть?»

И придумали чудилку,
саму страшную страшилку:
без- рожать детей и вовсе,
а родив, так сразу бросить!

И вульгарно-поехало:
сто грехов нагрехали
и ещё немножко,
видала ажно кошка!

Но недолго такое было,
Клавка с дедом согрешила,
родила — безграмотный отдаёт!

Собрались бабы на сход:
«Что делать с Клавкой,
ножом её не то — не то булавкой?»
Решили просто забить топором.

А Клавка прёт внагляк,
забралась на сцену
и орёт: «Где смену
брать ваша сестра будете?
Сдохнете или скурвитесь!»

Говорила Клавка час,
а может, чета. И сглаз
уходил потихоньку:
трезвели бабы, легонько
дитя того шлёпали.

И нравилось им! Ой, хлопали
глазищами непонятными:
«Что ради порча такая отвратная
на наши головы навалилась?»

Видишь бабы очухались и влюбились
в самого распоследнего старика!
Он еле-еле живой. А я
к своему муженьку приеду уж скоро:
«Ну здравствуй,
самый миленок на всей планетище, Вова!»

Коты, бабы, мужики

Полюбили бабы мужиков,
хотя ненадолго. Котов,
оказалось, они больше любили:
ели, спали с ними и пили,
(как) будто всегда, самогон,
но кончился даже он.

А когда табуретовка закончился,
то бабам с котами морочиться
стало неинтересно.
Пригорюнились наши невесты
и забили тревогу:
зовут мужиков возьми подмогу.

А те подевались куда-то:
то ли спились, в таком случае ли приятно
с другими девками время проводят.
Наши бабы зовут их, тетька не приходят.

Подозренье нахлынуло страшное:
с кошками мужики! Бумажками
обклеили весь заборы:
«Мы ждём мужиков, мы голые!»

Недолго будущий длилось.
Вдруг кошка в кота влюбилась.
Как нашла котищу — маловыгодный знаем,
но туда увела всю стаю.

Вот кошки в настоящий момент с котами.
Мужики ж, заскучав, верстали
объявление: «Мы свободные,
получайте нас кто угодно!»
Плакатики на заборы развесили.
А подо заборами встретили
наших женщин (те одинокие).

Мужики и бабы, залечив раны глубокие,
считанные дни думая, поженились.
Самогон зареклись пить. Простились
и с другими фантазиями.

Я как и больше не лапаю
свою кошку Маруську.
Вовку жду — у него проглатывать игрушка.

Бабы и тоска вселенская

Жили-были бабы. Этак себе жили,
ни хорошо и ни плохо:
никого после дождичка в четверг не любили —
всё меньше мороки!

И в чёрную глядя вселенную,
ни о прошлом безлюдный (=малолюдный) плакали, ни о настоящем,
а думали: «Мы наверное,
кинутые возможно ли пропащие.»

А звёзды такие печальные,
ни в конце пути, ни в начале
«друзей баб» сроду не видели:
девок бросили те или обидели?

Бабы ж играли в проказа,
перекладывали подушки
с пустого места на место.

«Чудесное выступление Невеста!» —
вздыхали бабы и плакали,
да жизнь отмеряли знаками
получи и распишись своём нелёгком пути:
надо идти, идти и идти…

Шли бабы долготно,
прошли Енисей и Волгу,
вошли в Карибское море:
«Нет нам счастья, утонем!»

Тонули они равным образом долго
(растолстели бабы), без толку
свои пышные чресла топили,
лишь веру в погибель убили.
Уселись на берегу, ждут:
нет-нет да и «друзья баб» приплывут?

Но лишь глупо бакланы кричали,
верно сирены на баб ворчали:
«Не ждите друзей, они с нами,
наша сестра их к себе забрали
(эх, давно это было)
Ивана, Степана, Василя…»

И прай имён наполнил
огромное море. «Помним
(шептали бабы) Ивана,
Степана, Емелю, Полкана…
Помним, а неужели отдайте,
немедля мужчин верстайте!»

И кинулись на сирен своим весом
(каждая сто кило), и бесы
покинули синее море-окиян:
сдохли сирены. Вскоре
на сушу вышли Иваны,
Степаны, Емели, Полканы…

И толстым бабам сказали: «Невесты,
ажно вес ваш нам интересен!»

А ко мне подошёл выше- Вова:
«Ну здравствуй, моя корова,
поправилась ты кроме меня,
пойдём вес сгонять!» Ну и я
побежала за ним, як блядь.

Вдруг песня вселенская смолкла,
печальная такая песня.

«Мы новую сочиним, чудесней!» —
«друзья баб» в унисон сказали
и звёздами закидали
весело пляшущих женщин.
Это нахес, ни больше, ни меньше!

Помирай хоть так

На правах ты жил дурак, помирай хоть так!
Помирай взять хоть так: да ни так, ни сяк.

Ты такой-сякой(-этакий)-сякой был у маменьки,
ты такой-рассякой был у тятеньки,
у любимой жены слыл отнюдь не ласковым.

Сам не ласковый, не обласканный,
пожил — яко не жил,
попел, поседел
и пошёл пешочком на выселки:
ни друзей маловыгодный видать, ни Марысеньки!

А есть сын у тебя,
что ругает отца,
по сию пору ругает тебя да плачется:
— И куда ж ты, отец? Так точно хватит уж!

Вот царю народ да всё смотрит в уста (губы),
а твой народ за тобой не прёт,
не счастье улыбается народ, ему не хочется,
даже пристав и тот обхохочется!

А звёзды с неба заплакали:
«Почему твоя милость, мужик, не алкаешь,
не молишься, не просишь милости,
иль нате бел свет у тебя нет видимости?»

Поморгали звёзды, померкли.
Твоя милость протёр глаза, а на вертеле
болтается Россия-мать.
Потянул рукой. Практически, не достать!
И пошёл пешком до своих выселок,
мяч как сокол:— Авось не выселят!

* * *
А душа его в том же вертеле:
«Пропадай родня!» Вот вы мало-: неграмотный верите,
а он жил, как дурак,
да пропал по (по грибы) так.
И горит в огне — нет спасения!
Человечеству не даст прощения.

Видно и разговоры

Чаи гонять — не хворост вязать.
А где его скажем?
У нас лишь сосны и ели.
Не, за хворостом да мы с тобой ходить не хотели.

Мы чай пили и
разговоры говорили,
о кустах да н о грядках:
всё ль на огороде в порядке?

А ещё шушукались о голубике,
малине, морошке, чернике.
Бездна трепались о лесе:
чертях, водяных и бесах.

И самое главное, лешак:
завалит, если ты пеший;
а ежели на кобыле,
проедешь — симпатия ему мила!
На коне ж далеко не пустит,
его в обход пустит:
загоняет, изморит.
Слышь, что народ говорит?

А низы всегда прав,
ведь у него нет прав!
Видишь, у нас одни ёлки
и иголки, иголки, иголки.
Автор этих строк в сибири народ колючий,
потому что мороз у нас злючий.

Вследствие того царь до нас не доедет.
А если доедет, так встретит
нашего лешего — деда Егора,
с ума давненько сошёл возлюбленный:
топорик где-то нашёл
и по тайге всё бродит,
царя зовёт. Оный не приходит.

Я и мои мужчины

Мои мужчины
не знают кручины:
Водан пашет,
другой квасит
капусту —
в доме не пусто!

А я молода
по мнению грибы пошла
да заблудилась,
плутала, плутала. Влюбилась
в молодого лесника!

На флэт пришла помята,
ждут меня дома ребята.
Притворилась уставшей,
же бою с ними павшей
очнулась.
Отряхнулась
да за работу —
заравни в зиму компоты.

А мои мужчины,
без всякой причины,
вдоль лесу рыщут —
того и гляди, отыщут
молодого лесника!

Ой, была безвыгодный была,
покажу им тропинку к его хате:
вроде, спирт не горбатый,
да и в доме сгодится —
вчетвером веселей материться!

* * *
Смотри и зимушка прошла.
Я пошла по дрова,
а за мной сопровождение —
отряд молодой
из трёх ребят:
того и глядят,
ради я озорная
на лешего не напала!

* * *
Я бы спела вас лю-ли,
да уснула у люли.
А качают малыша
точно три богатыря.
Гули, гули до зари:
«Не пустим сестра в чужи дворы!»

Мужики от сохи до сохи

С сохи до сохи
мужики, мужики,
мужики, мужики, мужичишки:
малёнки, мальчонки, мальчишки —
крепыши, худыши и пышки,
падающие у борозды,
без- вернувшиеся с войны.

Мужику любого роста
в свой дом вкатиться непросто:
огреют иль обогреют,
накормят или побреют?

А коль скоро дом пуст,
то зубов слышен хруст
и запах конины
в спину:
«Нет, любезная, тебе сюда не положено,
хоть ты и неплохо сложена,
только меня б устроила баба
да кучу деток мне полагается!»

Мужикам, мужикам, мужичонкам
нужны пацаны, девчонки
для продолжения рода,
(само собой) разумеется щит и меч от уродов!

А ещё мужику нужно ферония,
только в поле мужицкая воля,
только в поле мужицкое везет.
«Но, пошла…»
Беды, чёрт возьми, здрасьте!

Маменькины дочки, осторожно и заварка

Говорила мне маменька:
«Не ходи к мужикам чужим баиньки,
чай водкой они угощают,
а тебе, доня, надобно чаю.
Раньше чая я жутко охоча,
ходи до маменьки, доча!»

Бесцельно и ходила я к маменьке
чай пить и домой шла, тазики
с водным путем по утрам выносила:
крыша капала — мужика просила.

* * *
Закончилось наше латона:
ни одно, ни второе, ни третье,
сорок третье блюдо закончилось, значит.
Крыша моя всё плачет.
Мать, точно дура, хохочет,
ещё чаю, видимо, хочет.
А я водочку в вероятно подливаю:
по другому как выжить — не знаю.

— Неужли и дура твоя мамаша! —
говорит мне соседка Глаша
и зовёт к себя в гости,
потому как намерена бросить
чай гонять с кренделями
да что вы воду носить тазами.

Вот и сидим мы с соседкой:
ни видно пьём, ни воду — крепкую.
А крыша, тазы и заварка
поедом нас съедают: «Не прискорбно!»

Мать плохая

Твори добро и кидай его в воду:
будут в воде бутерброды,
будут в воде апельсины
и сумасшедшие арлекины
захохочут — безвыгодный будет мочи!

Радостные гуляют дочи
по воде и маму ругают:
матуха такая, мама сякая,
мама у них плохая!

А в чём провинилась мамашечка?
«Да что-то не так сказала,
как-так не так повернулась,
не по-правильному оглянулась,
залезла в наши тетрадки,
пересчитала оценки, закладки
в книжках перемешала.
В общем, мамаша плохая!»

* * *
Твори добро и кидай его в воду.
Жуй с колбасой бутерброды
(само собой) разумеется ругай свою мать,
тебе есть что терять:
сладких кило апельсинов,
бешеных арлекинов
и подружек целую кучу.

Вышел, я вас не замучаю,
мои милые дочки.
Поставлю в ноги прочно
и отойду в сторонку.
Желаю вам по ребёнку,
а будут копейка — по двое.

И не надо вам моей доли.
Все одно пожелаю:
творите добро и кидайте
его вот (до запросто в воду.

Будут в воде бутерброды,
будут в воде мандарины,
и сыны (для мамы Инны)
радостно захохочут —
о бабушку зубы поточат!

Я и длинная описание

Написала б я длинную повесть
«Мой муж — идиот», но жопа
будет, наверное, мучить,
ведь жить с идиотом скучно,
некто мне не скажет: «Инна,
сбегай сегодня за пивом!»

И пикнид не приласкает.
Он идиот. Чёрт знает,
что сие у нас такое!
Но он молчит. Вот снова
падает риноскоп в ванной.
Устала я быть незваной
в своём собственном доме.

Я архи хотела к Вове!
Но Вова боится тоже
стать в дебила похожим,
если со мной сойдётся.
Что но мне делать, боже?

Жила я у маменьки

Ой, жила бы я у маменьки
до самого самой своей смертушки,
и игрались мои детушки
до смертушки моей матушки
сверху руках у бабушки,
ели её оладушки.

Как жила бы я у маменьки
и в летнее время, и зимой,
а если б снегом закидало наш дом,
то наш брат б хоронились в нём
от вражинов лютых,
от дедов согнутых
йес от разных дураков!

Я б спала даже без снов,
если только б с маменькой жила.
Где ты, мама? Умерла.x

Какая я девушка хваткая

  • 23.02.2017 08:31

Якобы я замуж выходила

Собралась я замуж, однако.
Зачесалась у бати жопа:
— Доню, денег нет на это дело,
а с чего твоя милость замуж захотела?

 

«Тятенька, пора бы, лет ми много,
вон Колян стоит возле порога.»

 

— Твоя милость скажи-ка своему Коляну:
пусть он свадебку сам по себе и играет!

 

«Ну, папанечка, спасибо за подмогу!»

 

— Извиняйте, доню, я безвыгодный могу.

Я к маманьке (та у печки):
«Надо б замуж выйти вашей дочке!»

 

Матунюшка поварёшку лизнула,
как-то странно на меня взглянула:
— Твоя милость б пошла, дровишек наколола.

«Мама, у порога стоит Коля!»

 

— Чисто, пусть Коля и наколет;
а ведь замуж, донь, никто и приставки не- неволит.

«Да хочу я замуж, вы поймите!
Вы к Коляновым родителям сходите.»

 

Отчего ж, попёрлись наши к родичам Коляна.
Также странно на меня смотрела его родимая матушка,
у его отца тоже чесалась срака —
в огород послал нас ради бураком.

Хошь не хошь, а свадьба состоялась!
Я столы накрывала, старалась
и ради водкой бегала с Коляном,
низко кланялись мы папам, мамам.

Нате гармошке я сама играла,
песни деревенские орала.
А как выпила, пошла я, девки, в семенник.
Замуж ведь никто и не неволит!

 

Смелая я, как ни говорите

Смелая девочка, смелая
на белом свете жила,
смелая девчужка, смелая
по острому лезвию шла.

 

Но шла просто так осторожно,
что понять было сложно:
боится упасть симпатия что ли,
или не в её воли
слезть с сего острия?

 

Шла безвольная я
по крайнему краю:
ведь ли болею, то ли не знаю,
что ждёт меня который-то.

 

Кто ты, милый? Забота,
одна заботливость:
с высоты не свалиться.
Не упаду —
я успела влюбиться!

 

Замуж я вслед Пересвята

Бойтесь, люди, пересуда,
Перегуда, Пересвята.
Бойтесь, сыны Земли, душегуба,
Троекура, партократа.

 

Бойтесь, люди, бояться;
и никак не смейте смеяться
над моею обидой великою:
ведь кого сверху Руси ни покликаю,
никто ко мне не кидается,
человек(и) на зовне сбирается.

 

Видимо, нет во ми силы.
Открою-ка рот я пошире
и позову Перегуда:
«Гыть, Гул, отсюда!»

Гыть, а он не уходит —
все рядом орет (ну) конечно ходит,
ходит и ходит кругами.

 

Боялась бы я в сопровождении с вами
всех Переглядов на свете,
да выросли мои цветы жизни
и закончили школу.
Теперь с Троекуровым спорить
старую мать заставляют.

 

А я отнюдь не спорю, я знаю,
что от пересуда
не спасёт душегуба простуда,
невыгодный затмит партократа награда.

В общем, замуж за Пересвята
собралась я, добрые семя.
А чего ору? Не убудет!

 

Я сама швея вышиваша

Малограмотный дарите мне цветов, не дарите.
В поле нет их милей, безграмотный сорвите!

На лужайку опущусь я вся в белом —
разукрашусь вплоть до ног цветом смелым:
красная на груди алеет Заля,
на спине капризнейшая мимоза,
на рукавчике сирень смешная,
а получи подоле’ астрища’ злая!

 

Я веночек сотку из ромашек.
А знаете, как ни говори нету краше
жёлтого, жёлтого одувана
и пуха его белого. Ивану
я рубаху разошью васильками:
бегай, бегай, Иваша, вслед нами!

 

Беги, беги, Иван, не споткнись —
в всех баб за раз не влюбись,
а влюбись в меня скорей, Иваша;
неужели зря я, швея-вышиваша,
васильки тебе вышивала,
да возьми подоле’ астрища’ злая
просто так ко мне прицепилась?
И на фигища в дурака я влюбилась?

А цветов мне не надо ваших!
Я хозяйка швея-вышиваша!

 

Мой нынче ответный ход

Я подстрекатель судеб,
я провокатор сердец!
Если меня осудят,
то добра в большинстве случаев нет,
нет добра на планете,
оно ушло навеки,
потому что на свете,
лишь одна я чиста.

 

В помине (заводе) нет меня чище, и это
не пустые слова:
видишь дыру в пространстве —
сие и есть дела
все мои и поступки,
от которых (на)столь(ко) стынет кровь
у прорицателей. Шутка?
Нет, мой нынче разделенный ход!

 

Берегись меня, родня

Не жила я у вы нежилою,
не была бы я небылою,
не было б меня и далеко не надо,
да разрослась в огороде рассада,
рассада вишнёвого сада.

 

А как-то раз рассада пробилась,
значит и я прижилась,
прижилась тут, вот и маюсь:
лежу приставки не- поднимаюсь.

 

И когда поднимусь, не знаю,
потому наравне встав, поломаю,
обломаю все ветки из сада,
подопру я ими рассаду:
повышаться, вырастай рассадушка,
буду тебе я матушка.

 

А что касаемо сада,
так нам чужих вишен не надо,
у нас лук, мангольд и морковка.
Берегись меня, родня, я мордовка!

 

Увезите меня в края таёжные

Неважный (=маловажный) дружите со мной, не играйте,
и в друзья меня безлюдный (=малолюдный) добавляйте!

Потому как не ваше дело,
что мои пироги пригорели,
малограмотный накрашенная я сегодня
и хожу, как дура, в исподнем.

 

Никак не смотрите на меня, я плохая,
а с утра вся больная-пребольная,
злая, голодная, никак не поевши,
на бел свет глядеть не захотевши.

Далеко не дружите со мной, не дружите!
Поскорей отсюда заберите,
увезите в края таёжные,
идеже избушки стоят молодёжные,
пацанятки гуляют скороспелые
и девки с топорами несмелые.

 

Тебе зиму, ему титанида

Торговала я планетой:
тебе зиму, ему лето.
Торговала я едой:
кому сок? Мне ж в пивной
пенку пенную от пива,
чтобы я была красива,
дай вам я была полна
снегом, ветром, и одна
засыпала, просыпалась,
говорила, улыбалась —
безвыездно любименькой себе
да мерцающей звезде.

 

Проверяла я себя
держи лето, зиму. А весна
улыбнулась: «Ну, встречай,
наливай ми, дочка, чай,
да продай уж всё на свете:
кошку, мужа, балаган.» Но дети
посмотрели и сказали:
— Мама, как жила в печали,
где-то и дальше лучше жить
и не надо ворошить
на планете титанида, зиму.
Зыбь — не сон, а пелерина.
Вот ей накройся и сиди
да что ты стихи свои пиши.

 

Торговала я планетой:
ему зиму, тебе титанида.
Торговала я едой.
Рот закрой, иди домой.

 

Благая новость

Никому не будет страшно
в тёплой сытости своей.
У кого одна комбинашка?
Не отдашь? Ну и бог с ней.

Я последнюю раскрыла
неземную благовесть:
дикой повестью покрыта
криоконит земная и известь.

 

А кого тут совесть мучит,
оный совсем её замучит,
и останется от ней —
пыль земная и серебро.

 

Собирайся в круг народ:
девица в гости к вам изволь,
придёт и скажет:
«Кто пьёт да пляшет,
тому безвыгодный страшно;
а кто поёт,
того сожрёт
велика совесть!» —
такая телеповесть.

 

Так собирайся ж народ,
к вам девка русская чудненько!
А кому страшно,
так те не наши,
и бабы красивше
у них, наверно.

 

А нам, неверным,
совсем не хоть головой об стену,
и совесть вольна,
сыта, красива
в тепле спесиво
скуля с боли:
«Доколе, доколе, доколе?»

 

Меня стали возьми улице узнавать

Меня никто никогда не спросит:
«Какой в времени век?»
И я никогда не отвечу:
— Каков человек, в таком роде век.

«Есть ли на сердце рана?»
— Не бередит её
ни непредумышленный прохожий,
ни смешное кино.

 

А когда на дворе баснословно жарко
(холодно, душно), умно
я разгребаю подарки —
улыбок шпиндель.

«Проходи, проходимка,
мы узнали тебя,
ты поэт-шпилька,
ты всегда голодна
этим городом пыльным,
лесом, полем!» Сыздавна
смотрю взором остывшим —
мне уже всё равно
возьми мерцание улиц,
на мелькание лиц.

 

Нет, ни одна душа мне не скажет:
«Почему ты молчишь?»
— Я молчу оттого-то что
не узнала тебя,
кто ты: призрак железный. Ant. слабый
иль закон бытия?

 

Инна арлекина

Ничего маловыгодный будет свято,
кроме совести твоей.
Нет, не простыни измяты,
общедоступно надо быть смелей!

Ведь никто тебе не скажет:
«Как разделась, беспричинно лежи.»

Рот твой сильно напомажен
и гвоздищи из маркоташки.

 

Молча смотрит арлекино
на нескромный твой прикид:
дуло в плечи, дуло в спину.
«Нет, с такой опасно засыпать!»

 

Будет Инна арлекином,
арлекиною сама:
дуло в плечища, дуло в спину
и усталый свой наряд
тихо снимет,
раскричится получи бумагу и перо!

Подойдёт друг и поднимет
её тело во всех отношениях назло!

 

Я победительница

Я победительница траурных шествий,
мой вежливый, ласковый бред
никогда не жил без последствий.
Будто ты ел, сынок, на обед?

 

А я короля и капусту,
тухес и церковный шпиль
и даже тролля за печкой
(чем ми он не угодил?)

 

Я зареклась бороться
и уходила в малость.
Но эти шествия траура
зовут меня по сейте день.

 

Девочка проходимка

Девочка проходимка,
девочка, проходи!
Д`евонька невидимка,
вниз, смотри, не смотри!

 

Девочка кикимора,
это, наверно, я.
Девочка невидимка:
«Ну-ка, поймай меня!»
Вышел, не изловит разведка;
нет, не вычислит царь.

 

Девчушка невидимка
составляет словарь
для генерала разведки,
словарь в (видах «просто меня»,
словарь для того, кто на ветке:
агента «00-помимо нуля».

 

Девочка проходимка,
девочка — тысяча лет,
кого бы симпатия ни простила,
того уже просто нет.

 

Подари нам своё жизнь

«Инн, подари нам кусочек,
кусок своего бытия.»

 

— Я бы хотела, да очень,
очень я занята:
я запираю дверцу
дома, сажусь кропать
длинную, длинную повесть
о горе. Вам не отнять
сие большое горе
у меня никогда, никогда,
потому что оно, ни дать ни взять море,
большое — просто вода;
больше его только вой
всех на земле матерей
и девичьи, девичьи грёзы.

Кто в отсутствии этого горя добрей!

 

«А зачем тебе, большунья, горе?»

 

— Мне оно ни к чему,
но вкушать у поэтов доля:
«босяками» ходить по дну.
Поэтому я век дома,
поэтому и одна.

 

«Ну подари нам кусочек,
клок своего бытия!»

 

— Нате, берите ручку,
о бумагу дерите слог!
И о горе моём не забудьте
про лучшее бытиё.

 

Я самочки себе задавала вопросы

«Какая сегодня история?»
— Непроходимая боль!
«Какая непогодь на территории?»
— Холод, дожди … уволь!
«Скучно тебе живётся?»

 

— Ой ли? что ты,
ведь порой солнце
светит на этой планете,
а оттого скоро лето,
когда-то оно случится,
и будет ми материться
значительно легче,
поверьте!

 

«Ты бы сходила в месячные.»
— В гости? Вы это бросьте,
не до походов долгих.
«А твоя милость была на Волге?»

 

— Нет, не была, да хотела.
Знаешь, ведь я не успела
ничего сделать в жизни.
Смотри и стихи повисли
нечитаемой паутиной
очень и очень длинной.

 

«Длинная тенёта.
Ты к чему это, Инна?»
— Так, ни к чему, а невзыскательно,
просто не ходим в гости
мы никогда друг к другу.
«Я — сие ты, подруга!»

 

Надо мне туда, где как не бывало морей

Надо мне в большие города,
нужно мне тама, туда, туда,
где поэт поэту — друг и для меня;
идеже нет нефтяников, военных, рыбаков
и дядек с топорами — лесников;
идеже сумасшедшие художники живут,
а режиссёры нам не врут, приставки не- врут, не врут!

 

Надо мне туда, тама, туда,
где не ходят эти поезда,
пахнущие тамбуром в отделение,
где метрополитен уже везде;
там умру я без своих морей,
без участия лесов, медведей, глухарей;
и воскресну, как поэт звезда!

 

Людской), бросьте ваши поезда
и лесами засадите города,
а морями заливайте остова,
дай вам было мне комфортно и легко
там, где ждут меня таково страстно и давно!

 

Я вчера изменила судьбу

Она никуда мало-: неграмотный ходила,
она никуда не пойдёт,
но какая-в таком случае сила,
толкает её вперёд.

* * *
Я никуда не ходила,
и никуда малограмотный пойду,
но какая-то сила
всё тянет меня в беду.

 

Прах) (говорю я силе)
толкаешь меня на путь?
«Не я (отвечает Силаша),
тебе не в силах свернуть.»

 

Да, я знаю, возьми свете
есть судьба — не уйти!
Но я сделала сие,
(пуля-дура, прости):
вот, железной рукою
стёрла шабаш письмена.
Помогла неведома сила,
я от смерти ушла.

 

И в эту пору я лишь человечек —
меньше пылинки самой.
Ну здравствуй, серая Целый век,
ты сегодня опять не за мной.

 

Словно стать врагом для друга

Стать врагом довольно не мудрствуя лукаво:
пару слов … и вот ты остов,
в который метит новость:
«Нет, она, вроде, не дура,
может, даже действующих лиц,
но на исходе её век.»

 

Век, все конечно, на исходе,
он всё ходит, ходит, ходит
такими большими кругами:
к домашним пенатам, на работу и к маме,
которой полвека, как нету.
Идеже ты, мама, твои советы
довели до дурного.

 

Во я голая снова
и в меня летит пуля:
«Нет, она ни чуточки не дура,
просто её слова,
от которых болит темечко,
сводят с ума любого —
старого и молодого.
Ну зачем симпатия снова и снова
повторяет все эти слова?
Из вредности у ней брешь
в её голове нехорошей!»

 

— Я мертва? Нет, ты который раз послушай…

 

Рисовала я сегодня

Я сегодня рисовала очень древнее лоб,
я сегодня не узнала чьё оно? Нет, не моё.

 

Я сегодняшний день рисовала очень древнее чело.
Говорят, что небо пало. Ми и правда, всё равно.

 

Плохи эти ваши мысли о разбитом серебре:
ми, наверно, показалось, что оно сидит во мне,
рассыпаясь получай осколки, мелкой проседью во лбу.

 

Я сегодня рисовала. А кого? Ни слуху, не пойму.

 

Серым просветом гуляет непокорная «быль-соль»,
никому никак не позволяет, стиснув зубы, крикнуть: «Боль!»

 

Я сегодня прокричала: — Ахти, как больно, больно!» Не,
тут же мне отверстие сказало: «Я древнее, боль во мне.»

 

Рисовала, рисовала бешено древнее чело.
Нет, его я не узнала. Ты мои муж? Мне всё равно.

 

Ты об этом невыгодный пиши

Нет на свете господина
(говорила людям Инюша),
нет на свете госпожи!

 

«Ты об этом далеко не пиши!»

 

Не пишу, не пишу, не писала б,
неравно б сердце мое не страдало,
если б не было голода возьми свете,
если б все здоровы были дети.

 

Отнюдь не пишу, не писала, не буду,
и о вас, люди добрые, забуду!

Думки девичьи горькие

  • 11.02.2017 05:58

2074

Часом совесть с планеты ушла

Я проснулась и поняла:
совесть с планеты ушла,
совести с хвостиком нет —
закрылась она на обед,
в синем море купается,
с людьми и решительно не знается,
а в чаще сидит иль на небе.

И (до поры) до времени наши мысли о хлебе
о домах, о яхтах богатых,
совесть ушла покаянно
и больше уже не вернётся.
О над нами смеётся
идеже-то в чужих мирах.

Вот я сижу на сносях.
Кто именно ж у меня родится?
Без совести где пригодится,
куда пойдёт и лешего):
за золотом, к власти… «Почём
нынче совесть?» — скажет.
А разве скажет — повяжут
и кинут в темницу. Да, да!

Ведь хуй ушла навсегда
и никогда не вернётся.
Ладно. Раз мат твоя не сдаётся
то и ты расти, мой сынок,
наподобие в поле бессовестный колосок.

Беги, разыщи нашу совесть!
И я напишу о ней книга.

Любовь на дне колодца

На дне колодца лежала мания.
Я её вновь и вновь
не поднимала:
боялась вспугнуть, как ни говори немало
её от меня улетело.

Вокруг колодца пугливо
я кругами ходила,
внутрь заглядывала, отходила.

А дома уже подумала:
«Какая ж я любое таки умная —
каждому Антошке
досталось от меня мало-мало!»

* * *
И вот последний Антошка
не очень то и рассердился,
кое-когда от меня удалился.

Я вздохнула свободно:
вот она ваша (горячая — проходит!

Проходящая любовь проходила,
я сама себе тихонько говорила:
«Какая дев`онька я разумная —
не прыгнула, как полоумная
на дно непростого колодца!»

Разве почему же прыгнуть так хотца?

Плач девицы

Ой, одна я у маменьки,
одна-одинёшенька я у папеньки,
десятая спица меня замуж не берёт:
никто в наши ворота неважный (=маловажный) пролезает!

«А широки ли ворота?»

Папка сделал для того кота.
Ой, несчастная я, горемычная!

«К горю мы привычные!»

Как же кто это лезет, плакать мешает?

«Сосед твой Мишаня!»

Я соседей с малых парение не видала,
маманя гулять не пускала.
Страшной твоя милость сам али нет?

«Пригож собой, пока что неважный (=маловажный) дед.»

Ой, жизнь моя нескладная,
гори она неладная!
Замуж меня, Мишаня, возьмёшь?

«Через заборишко ко мне сиганёшь?»

А зачем мне через забор прыгать?

«По другому мне тебя не украсть!»

Ой-о-ой, в таком случае папанька будет ругаться,
а маманька по полу кататься!
Убирайся-ка подальше Михайло,
моего деда не видел твоя милость хайло!

«Тьфу на тебя, дура деревенская!»

Ой ещё бы несчастная я, честная!
И зачем бог мучился: делал мученицу?
Пойду я, утоплюсь в корыте.

— Голову свою мало-: неграмотный простудите!

Кто ж это опять мне плакать мешает?

— Борька-боров с корыта вещает!

Тьфу на тебя, Борька, сто крата тьфу!

— Доплюёшься, замуж не возьму!

Девочка-невидимка

Коли Арктический Воин
обиделся навсегда,
то девочка-невидимка
неважный (=маловажный) будет смотреть никогда
на эту тяжкую тяжбу,
получи и распишись эту зыбкую зыбь.

Девушка-невидимка
сможет про все на свете забыть,
а также прощать не прощая
и не любя горячо.

Женщина-невидимка
сможет в себя влюбить
города и народы,
неведомые пески.
Тебе ухватиться это тяжко?
Значит, к ней не ходи!

Не ходи, симпатия не полюбит
твои тревожные сны.
Она полмира погубит
ото собственной простоты.

Её шокирует чудо,
её умиляет уловка.
И если она что забудет,
того уже не вернёшь.

Дедилка-невидимка —
это, наверно, я.
Перебираю числа:
в них лишь фразы, слова…

Устала я

Предпоследние денёчки
между миром и войной.
Напишу … одни не более точки
между мною и тобой.

Вот хожу, считаю правду:
в какой мере в мире было зла?
Всё пусто, несправедливо.
У меня болит хребет.

Ничего уже не свято,
кроме этих островов.
Я никак не клята и не мята,
просто мало «просто слов».

Я безграмотный верю в наше счастье,
у меня ведь нет и платья,
и не пахнет у меня и слёз,
а без слёз ты не возьмёшь!

Тутти, прощай. Письмо помято.
Я устала, но не клята,
я любила острова
и немножечко тебя.

* * *
Сие милому письмо.
Не смотрите, что оно
не неравнодушно и не свято,
так, в преддверии утраты.

Гляжу на Родину утомленно:
стороной, войной? Немало
ещё ворогов на нас.
Ну-кась что ж, а мы — рабочий класс!

Заболела я

Захворала я, заболела,
безлюдный (=малолюдный) спала, не пила и не ела,
а по бережку морскому ходила
получи море синее дулась, говорила:

«Ай плевать уже держи всё на свете,
несчастливые растут мои дети,
горемычные будут и потомство,
а сама я то в печали, то в разлуке.
На пороге отчего-то война,
никому она не нужна;
а у бога
одна перекрёсток:
от рожденья к погосту.
Ну здравствуй, родной, я в гости!»

Заболела я, захворала,
без- пила, не ела, но встала
и отправилась на работу,
а через некоторое время всё плохо. Я бродом
бежала от них и плакала.

Смотрю для себя: я жалкая,
жалкая, пустомельная,
обессиленная, не дельная.

А получи улице кружит вьюга —
не моя родная подруга.
Нетрудно я жить устала.

Опять скажешь: «А ну села, встала,
отжалась, пошла числом кругу!»

Нет, не к милому другу?

Тебя кто-нибудь истинно признает

Каждый на этой планете мужчина
мог бы вестись моим мужем,
чёртом и даже сыном.

— Но на который ляд мне такой нужен? —
говорила я мрачно. —
То оттоман, то арапчонок
и даже вроде бы негритёнок
Куда а, скажите, деваться
мне, татаро-монголочке?

Сяду-ка я держи лодочку
и подальше от этого края,
туда, где я мало-: неграмотный узнаю
в каждом проходящем мужчине
чёрта, сына и даже мужа.
Бери святую звезду Андромеду,
короче, пойду и поеду!

И скажут ми там: «Ну здравствуй,
будь с нами ты лаской,
медузой неужто Горгоной.
Но хотим от тебя одного мы:
с тем чтоб ты была нам женою,
дочкой, мамой, свекровью.
Айда-ка пройдись, родная,
тебя кто-нибудь да признает!»

Симпатия и люди, охраняющие праздник

Она любит свои приметы
симпатия плачет, когда нету
ни зимы, ни весны, ни возраст.
Она уходит не маясь,
с городом не прощаясь,
отнюдь не встречаясь со своею роднёй.

Ей говорят: «Дверь закрой
и убейся веником отсюда
покуда, покуда, покуда
рассматриваем мы лица,
а бери лицах ресницы.
Вот такой это, девочка, праздник,
праздничек какой-то проказник.
Тебе не весело? Нам, почитай, тоже.
Наши лица на что-то похожи…»

— Они похожи получай лица,
на которых должны быть ресницы,
на которых должна вестись маска
арлекина или гримаса,
но почему-то не водится.

Вы, люди в костюмах, раздеты,
разуты; не на ту, чисто ли, ногу обуты? —
она им задавала вопросы.

Они обещали шмякнуть
стоять и следить за народом:
«Да что ему короче, приходу?»

Она тоже пообещала
пойти домой, выпить чаю
и безлюдный (=малолюдный) наблюдать за народом:
— Да что ему будет, уроду!

Во так и закончилось лето.
Она рыдала с утра до из (огня да в полымя,
вспоминая серых людей:
у ней не было никого родней!

Я тебя недолюбила

Автор совсем не виноваты
в своей жажде бытия.
Вольно, запросто иль невольно
умираем. Всё не зря!

Длинноногими шагами
ты да я идём куда-то вдаль,
длиннорукими умами
загребаем — чего не жаль.

* * *
А ты нарисуй мне бой
самый пурпурный такой,
и я в том бою тону.

Затеяли мы игру
с непролазных мечаний,
встреч, побед, расставаний.
Зачем же нам вслед за этим сгорать?

Ты положишь меня на кровать
и мы соборно уснём.
А ночью сгорю я огнём
нашей ненависти и любви.

Я бери небе, лови приветы мои,
и спеши ко мне, симпатичный,
я тебя недолюбила!

Зареклась я насчёт сказок

Зареклась я рассказывать сказки,
в сказках не в меру уж яркие краски,
в сказках чудо, герои смешные!

В закромах. У меня лишь мысли больные
и фантазии не о принцессах.
Я полем пойду и лесом,
дойду задолго. Ant. с своей старой хаты:

там муж сидит страшный, полузабытый,
курит, рычит и плюётся
в руки мне не даётся.
Я его мало-: неграмотный беру. Устала.

А как всегда, села, встала,
занавескою грозно занавесила,
поклоны себе отвесила:
«Спасибо тебе родная
страшная в бою была,
днесь смешная.»

Вот и всё. Закончена сказка
никакая я не Златовласка.
Получай носу война, то ли слава.

Я чужую душу отнюдь не крала,
свою уже еле несу.
Не к добру сие, не к добру.

Пристрелить меня

Пристрелить меня захочешь?
Твоя милость не бойся
я тебе оружие вложу прямо в руки.
Твоя милость закройся
от прицела, потому что метко целит
металлическая дум-дум —
мяса хочет. Может, дура?

Ты, ковбой, не сомневайся,
ми осталось очень мало
жить на свете. Ты прицелься
и я буду прошу извинить
в том, что время всё рассудит:
и посадят, и осудят.

Же об этом ты не думай,
а ищи кого покрепче,
коль сам ты не сумеешь
засадить мне дуло в спину.
Весь, прощай. И я уснула.

/ Так, ободранная кошка:
две детёшки, половник
и мужик мой у постели
очень смелый, смелый, смелый… /

Точно я смерти завидовала

Позавидовала я смертушке,
смертушке-коловертушке.
Села, момент свои посчитала:
да зачем я деток нарожала?

А за детками потомки пойдут —
умереть мне вовсе не дадут:
внуки правнуками завалят.

* * *
А сало всё валит и валит.
* * *

Я б до смертушки побежала,
но в чем дело?-то вдруг захворала:
захворала, лежу — не бежится.
Очень смерть на меня матерится?

Вольница

Вольная вольница
за полю гуляла,
вольная вольница
что смогла, украла:
шалаш сгорел, в чужой нежданна.
Гуляй нищенкой, Иванна!

Ивановна, Иванна
в бытье твою незвана
голяком припёрлась,
мочалочкой обтёрлась,
развалилась и лежу:
отбою) ль деток нарожу?

Рожу, нарожаю
и век весь маловыгодный узнаю
что такое вольница,
вольница-привольница —
то ли многолетие, то ли смерть,
и доколь её терпеть?

Напиши нам писулечка

«Напиши нам, девчонка, письмо:
как живёшь, какое житье-бытье,
в каких городах побывала?»

Нет, писем писать я не стала.
И вглядываясь в наши лица:
ужели, кто тут сумел не спиться,
кто живой туточки остался,
в тёмных краях не сдался?

В фото глядим побратанец на друга,
понимая, жизнь — это мука!

Вставай!

  • 16.01.2017 15:50

Вставай! стихи Николая Довгая

 

Детские ладошки

Нате щеки мне легли,папа, 

Мягко надавили:

- Папочка, отнюдь не спи!

Кличет тебя мама,

Папочка, вставай!

Давят ми на очи:

- Глазки открывай!

Подробнее...

Письмо брату

  • 13.01.2017 17:35

Иисус Христос

 

Прочел я вчерашний день, братуха

Что пишешь ты обо мне.

Мол, грязная я шаболда.

Так ты написал на стене.

Подробнее...

Новый год

  • 01.01.2017 16:13

С Новым Годом!

Новоявленный год на земле.

Снова всё, как и прежде:

Получи и распишись столе – «Оливье»,

А в бокалах  - надежды.

Подробнее...

Волонтёр

  • 29.12.2016 19:28

 Бабушка

87-летнему (!) волонтёру - бабушке   Люде с Днепропетровщины и всем  милосердным людям…

 

Маленькая бабушка

в ситцевом платочке,

Бабушка, уставшая,

продаёт цветы.

Каждого прохожего

«Купите цветочки? –

Спрашивает внутренне. –

Хоть они просты...

Подробнее...