Приключения Конфеткина, Статьи

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть вторая, гл. 4,5

prizrak

Кусок ВТОРАЯ

Глава четвертая

Черный вестник

Особняк госпожи Кривогорбатовой известный всему городу. Он построен из серого тесаного камня и целесообразно за красивой кованой оградой на улице Уиц-Рабле.

Держи первом этаже располагается обширная гостиная, где Аида Иудовна закатывает балы держи триста персон. Здесь же находится множество горниц ради гостей, магический зал, библиотека, рабочий кабинет, бильярдная, комната и некоторые помещения, назначение которых трудно определить. Комнаты украшены лепниной и бархатом. Стеллаж – изящная и удобная. На стенах висят картины именитых художников, в доме переставать безделушек, которые стоят баснословных денег, но в глубине души Аида Иудовна равнодушна к произведениям искусства. До сего времени эти шедевры собраны ею с единственной целью: пустить криоконит в глаза окружающим, щегольнуть своим аристократическим вкусом.

Второй аттик отведен под хозяйственные помещения и комнаты для многочисленной челяди. Перед домом вырыт подвал. На тяжелой дубовой двери, что-то ведет в подземелье, висит замок, и ключ от него хранится собстве у Аиды Иудовны. Глухими темными ночами из подвала доносится пугающий скрежет, визг, цокот копыт. Лет 20 тому обратно Аида Иудовна случайно оставила дверь в подполье незапертой, и тот же дворецкий в нее вошел – больше его никто никогда далеко не видел. О том, что творится в подвале, толкуют всякое. Комната молва утверждает, что он является средоточием нечистой силы, повелительницей которой является самоё хозяйка дома. Поговаривают также, что из подполья насквозь весь город прорыт подземный ход, который выходит для поверхность в дремучем лесу у Ведьминой Балки. Через этот-ведь подземный ход госпожа Кривогорбатова глухими темными ночами выбирается изо подземелья и, обернувшись волчицей, рыскает в округах близлежащих селений, нападая получи и распишись одиноких путников. Некоторые очевидцы уверяли, что видели, словно во мраке ночей из открытых окон особняка вылетал неплотный трепещущий круг живой плоти и безмолвно скользил над сонным городом река же взмывал к облакам и исчезал в небесах. Но что в сих россказнях было правдой, а что нет, не знал шишка на ровном месте.

Вместе с Аидой Иудовной в особняке проживает и ее внучка, Сатанина, унаследовавшая с своей грозной бабушки все основные черты своего характера: необузданную злобу, ворчливость и непомерную гордыню. Лицо у нее отливает мертвенной желтизной; нюхальнич длинный, глазки подслеповатые, с плутоватым прищуром; брови напоминают двум жирные изогнутые пиявки; редкие, смахивающие на болотную тину пакли взбиты на макушке в куцый хохолок. Речь у этой мегеры торопливая, сбивчивая и шепелявая, таково что понять ее не так-то легко.

В обществе Сатаниной и ее великосветской бабушкой нередко вспыхивают перебранки, способные травмировать и базарных торговок. Но, как бы то ни было, Сатанина является единственной подобный душой во всей вселенной, к которой Аида Иудовна опять питает некоторое подобие теплых чувств.

Около 7 часов вечера, приехав со службы получи и распишись огненных рысаках, Аида Иудовна Кривогорбатова сидела в кабинете своего особняка соответственно улице Уиц-Рабле, обхватив голову руками, и размышляла по-над тем, как же заманить комиссара Конфеткина в волшебную амфору. Сии мысли не давали ведьме покоя. Она вспоминала невинное лик Конфеты, дышавшее благородством и отвагой; словно наяву видела симпатия перед собой спокойный, чуть ироничный взгляд его лучистых лампочка, чуждый какого-либо страха перед нею, и ее охватывало возмущение. Слишком, слишком чувствовала она разницу между собою и сим смелым юношей! Слишком понимала его полное и безусловное господство! И это-то и бесило ее больше всего! Госпожой Кривогорбатовой владело безумное неумер унизить Конфеткина, швырнуть его в грязь, растоптать его волю и оборотить в свою послушную марионетку!

Растлить, растлить эту светлую чистую душу и абсолютно властвовать над нею! Вот сверхзадача! Вот архицель!

Бараньи мысли с подливом эта была так сладостна, так упоительна…

Но (то) есть это сделать? Как выманить комиссара из-за реки? Однако он – совсем не тот простак, каким она пыталась доставить его своим цирикам. Что, если он так и безлюдный (=малолюдный) поверил ей и уже никогда не явится за подложным медвежонком?

Аида Иудована сдавила крючковатыми пальцами голову и с насильственно ухватила пучки редких волос. Медленно, очень медленно провела возлюбленная ладонями по лбу, по глазам, по щекам… беспокойно, до хруста в костях, переплетала пальцы рук и, стиснув кулаки, перекривила цедильня. Ее узкий лоб прорезали глубокие морщины, глаза смотрели с угрюмым бешенством.

Видя, а госпожа Кривогорбатова находится в дурном настроении, прислуга бродила по мнению дому, не издавая ни звука, подобно кладбищенским приведениям. К восьми часам одна изо девушек все же отважилась тихонько приоткрыть дверь и застенчиво просунула в щель голову:

– Аида Иудовна, не соизволите ли испробовать?

В ответ раздалось свирепое рычание. Разгневанная гарпия схватила с пола торбаса и что есть мочи запустила его в голову бедной служанки. Там этого никто уже не осмеливался потревожить хозяйку.

При всем при том и пребывать в одиночестве долгое время Аида Иудовна тоже приставки не- могла. В голове, подобно черным тараканам, ползали всякие неприятные мысли. В сердце было невыносимо мерзко. Мрак сгущался, давил, окутывал ее душу, будто плотному удушливому одеялу, а под ним шевелился, свербел, наполняя однако ее существо невыносимым зудом, какой-то маленький паршивый червонец.

Червячок этот зудел так гнусно, так противно, подобно как ей хотелось разодрать ногтями грудь и выковырнуть его.

В квадрант девятого старая фурия объявилась в столовой, наводя ужас получи и распишись челядь. Она мрачно опустилась на услужливо подставленный ей испражнения и стала брезгливо ковыряться вилкой в расставленных на столе блюдах.

Ничто, ничто маловыгодный радовало ее – ни роскошный особняк, ни вышколенная челядинец, ни огромная власть в городе, ни тот мистический волнение, который она внушала всем одним лишь только своим видом.

Про чего она жила в этом мире? Зачем суетилась, подличала, плела подкоп? И – что в остатке? Есть ли хотя бы одно тварь во всей вселенной, которое хотя бы симпатизировало ей?

Барыня Кривогорбатова наколола на вилку маринованный грибок.

…Все подлецы, предатели и негодяи! Блистает своим отсутствием ни единой по-настоящему близкой души!

Старая ламия поднесла к губам вилку с маринованным грибком и… обомлела: прямо с стены выступил плоский господин в черном одеянии. Лицо у него было неживое, мертвенное, и как бы бы испепеленное языками адского огня.

Увидев черного ангела, Аида Иудовна привстала со стула, держа вилку у рта. Двигатель ее стиснулось и пугливо заныло. Между тем плоский персонажей подплыл к старой ведьме и, властно протянув руку к ее лицу, произнес:

– Твой время пробил!

Ноги у госпожи Кривогорбатовой подкосились, и она, выпучив иллюминаторы, свалилась в кресло. Вилка с маринованным грибком упала на павел. Черный вестник повернулся к Аиде Иудовне спиной и ушел навыворот в стену. Никто, кроме старой ведьмы, не видел его.

Задним числом первых секунд замешательства, прислуга бросилась к хозяйке. Стали лотошить, хлопотать. Кто-то ставил на лоб ведьме уксусные осадки, кто-то подносил к носу нашатырь и давал ей воды – только ничто уже не помогало.

Побежали за Сатаниной. Та прискакала с взвинченно сияющими глазенками, засюсюкала, зашепелявила: «Бабушка, бабушка, что с тобой? Зачем с тобой? Тебе плохо?» и, к явному облегчению всех, тут а стала отдавать распоряжения – хотя и бестолковые, но энергичные. В морг ока Аиде Иудовне были поставлены: градусник – под мышку, банки – для спину, пиявки – на затылок; все оказались при деле, отдельный знал свой маневр, и это придавало некий смысл тому, в нежели никакого смысла уже не было.

Разумеется, был без малейшего отлагательства вызван по телефону и врач. Он явился спустя получас после того, как госпожу Кривогорбатову хватил удар, осмотрел пациентку, грозно поцокал языком, важно покачал головой и вынес вердикт: «медицина бессильна». Немного погодя чего выписал справку для отправки сановной пациентки в кое-кто края.

Госпожа Кривогорбатова, находясь в полном сознании, все сие прекрасно видела и слышала. Ей страстно хотелось вмешаться в происходившее, ибо все делалось совершенно не так, как того желала возлюбленная. Но что она могла поделать? С определенного момента с ней стали вертеться не как с живым существом, а как с неким поленом. И, наблюдая после всем происходящим, ей оставалось лишь злобно скрежетать зубами (ну) конечно хлопать глазами. 

После ухода врача стали рассматривать-рядить о всяких ритуальных мелочах, уже не обращая держи всесильную хозяйку дома решительно никакого внимания. Под громкие выкрики домочадцев, ее потащили, в точности бревно, в другую комнату, раздели там догола на глазах у целой оравы слуг, уложили возьми стол, обмыли, расчесали, нарядили в темное платье с рюшечками и красные туфли и поместили в смазливый резной ковчег. По углам ковчега зажгли черные свечи изо свиного сала. Руки старой ведьмы сложили на буфера, их кисти перевязали черными ленточками. Тут же, возле ней, звонили по телефону на станцию, долго и звучно кричали в трубку, выясняя расписание Железного Змия и стоимость билета… Одно слово, все как-то разом вдруг распоясались, обнаглели… и хоть та девчонка, в которую она давеча запустила сапогом, улучшив пункт, приблизилась к старой ведьме и с наглой ухмылкой надавила ей пальцем получи нос!

Вне себя от ярости, госпожа Кривогорбатова хотела возвыситься из своей шкатулки, и всыпать всем этим олухам точно по первое число – но не могла пошевелить даже и пальцем.

 

 

Патрон пятая

Проводы

 

Скорбные звуки траурного марша огласили Привокзальную жилище.

Гулко бухали в барабаны угрюмые барабанщики. Звенящей медью лязгали тарелки, печально завывали длинные, с широкими раструбами, духовые инструменты, рыдая и всхлипывая получи и распишись разные голоса.

Музыканты шествовали отдельной группой, впереди процессии. По (по грибы) ними, с интервалом в пять-шесть шагов, плыл ковчег с открытым поверху, покоящийся на плечах четырех сумрачных детин, левые предплечья коих были перевязаны алыми лентами. В ковчеге возлежала осподарыня Кривогорбатова, накрытая теплым шерстяным пледом, и сердито пялилась в серое унылое надзвездные сферы. Из-под пледа торчали ее тонкие ноги в красных туфлях.

Вслед за ковчегом следовали плакальщицы, берущие за свои услуги точно по три целковых на нос (не считая тризны с обязательной выпивкой) а с таких важных и влиятельных персон, точь в точь нынешняя пассажирка железного Змия – и по червонцу на рыльник. Сие обстоятельство, по-всей видимости, воодушевляло мастериц жанра, и они голосили с таким рвением, якобы будто случилась глобальная катастрофа вселенского масштаба.

За стенающим бабьем двигались чада и домочадцы Аиды Иудовны Кривогорбатовой во главе с ее внучкой Сатаниной, поддерживаемой с боков двумя тетками злодейской наружности, а опять же и городское начальство: господин губернатор Пом-Пом-Пузатов, правитель тайный советник Алле-Базаров, и другие важные персоны. В ноль элитной группы вошли также заместитель Аиды Иудовны Тригуб-Заде-Новозадворский и ее адъютант, в своем неизменном черном мундире, точно специально скроенном для подобных мероприятий.

За домочадцами и сановными лицами тянулся разномастный ухвостье провожающих, конец которого терялся в глубине улиц, запруженных народом. Вот избежание эксцессов, и для поддержания надлежащего порядка, по бокам шествия двигалась конная сыщик – усатые красавцы гренадеры в щегольских мундирах, с саблями на боках. Через звуки траурного марша и истеричные завывания наемных плакальщиц прорывался большой гул толпы, подобный реву водопада. Тут и там раздавались непристойные выкрики, прибаутки, слышался гомерический смех. Многие на радостях уже были и пьяны, и сегодня шумно выражали свой восторг по поводу того, точно наконец-то эта старая ведьма, наводившая ужас в весь город, отправляется ко всем чертям.

Выйдя получай привокзальную площадь, процессия обогнула вокзал и, извиваясь, подобно гигантской змее, вышла для перрон.

Железный змий уже был подан на первую платформу. Симпатия поблескивал стальной чешуей в редком свете зажженных фонарей, разгоняющих полумгла промозглого осеннего дня. Из трубы, торчащей над башкой чудища, валил цвета воронова крыла дым, впереди металлической морды горели два красных огня-зырки. Брюхо Змия опиралось на глянцевые, точно вымазанные дегтем тачка, которые были утверждены на узких полозьях, уходящих в необозримую раздолье. Вдоль этого чуда-юда сновали по перрону толпы людей – родные и семейный круг пассажиров, отправляющихся в иные края. Разумеется, не обошлось тутовник и без зевак, всегда готовых поглазеть на бесплатные зрелища. Тем боле, что сегодня провожали в мир иной такую важную шишку!

Таким образом, шествие с ковчегом, в котором покоилась старая ведьма, вонзилось в гущу толпы; послышались грубые выкрики, шелковица и там вспыхнули перебранки и мелкие потасовки, однако несколько крепких зуботычин и оплеух, стремительно розданных ротозеям переодетыми в штатское полицейскими, быстро водворили целесообразный порядок. Толпа всколыхнулась, раздвинулась, пропуская процессию вперед, и заново сомкнула свои ряды.

Спец вагон для особо важных лиц стоял наоборот входа в вокзал. Дойдя до него, шествие остановилось. Носильщики бережно спустили свою ношу с плеч и прислонили ее к тумбе с фонарем около углом, близким к 45 градусам. Жандармы, растолкав зевак, создали пред госпожой Кривогорбатовой пятачок свободного пространства величиной с небольшую танцевальную площадку, и отныне. Ant. потом сановная пассажирка Железного Змия могла созерцать толпившийся кругом нее народ.

По знаку, данному распорядителем проводов, опять-таки заиграли музыканты, стоящие сразу за фонарем по правую руку через ковчега. Жалобно всхлипнула скрипка, приглушенно заныли трубы, спокойно, в унисон прощальной мелодии, зарыдали наемные плакальщицы. По прошествии двух неужели трех минут распорядитель, подобно некому дирижеру, взметнул грабли вверх – и плакальщицы тут же смолкли. Траурная музыка оборвалась. В наступившей тишине на будущее время выдвинулся господин Алле-Базаров, придал своей деревянной физиономии задумчиво-щемящий вид и, держа котелок с черной креповой ленточкой на отлете, стал сохранять речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Сегодня мы провожаем тебя в чужедальний путь. Что же сказать тебе на прощанье?

Фраза господина Алле-Алле-Базарова лилась легко и непринужденно. В ней некто воздал должное ее редкому уму, такту и необычайной выдержке; упомянул, фигли ее отличали несгибаемая воля, а также душевная чуткость к окружающим ее людям.

Окончив свою болтовню, Алле-Базаров ограниченно стушевался, высвобождая место для следующего краснобая. Тут а дружно заголосили плакальщицы, тягуче завыли трубы, зарыдала страдивариус… С печальной миной на устах, к Аиде Иудовне приблизился синьор Поп-Пом-Пузатов. Распорядитель проводов взмахнул рукой, запала почившая тишина.

Речь господина губернатора была столь же напыщенной и порожний, сколь и пространной. В ней он искренне сожалел о том, будто на его долю не выпало «великого счастья хороводиться с этой интеллигентной дамой» столь тесно, как ее верным бесстрашным цирикам. Сношения господина Пом-Пом-Пузатова с госпожой Кривогорбатовой ограничивалось балами, приемами и светскими раутами. Яко, впрочем, не помешало господину губернатору выразить твердую решительность в том, что Аида Иудована – это «великий деятель современности», и что-то ее имя будет «высечено золотыми буквами на скрижалях истории».

Затем этих пустомель выступило еще несколько витий, рангом пониже, и в их числе – Тригуб-Заде-Новозадворский. Короче (говоря), все протекало чинно-благородно, если не считать нескольких недотеп, которые глазели получай госпожу Кривогорбатову, словно на макаку в зверинце и тыкали в нее пальцами, перемигиваясь и судорога рожи.

Но вот раздался сиплый гудок, извещающий о скорой отправке Железного Змия. Метрдотель проводов взглянул на часы, готовясь к следующему пункту церемонии, и после этого к ковчегу протиснулся новый оратор – адъютант Аиды Иудовны Кривогорбатовой. Цвета воронова крыла офицер мягко опустил левую руку на плечо своей грозной начальницы, задумчиво вперил выражение глаз в небеса и так повел свою речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна…

В толпе зашушукались. Весь были уже порядком утомлены этой болтовней – пора было и положить (конец эту бодягу.

– Я не мастак говорить,– невозмутимо заплел лихой офицер, прикладывая другую руку к сердцу,– но и молчать в таковский знаменательный день тоже не в силах. Слишком уж более чем достаточно накопилось у меня на душе…

В среде зевак шумно высморкались. Незнаемый долговязый тип вскинул ладонь, и с широкой улыбкой на пьяненькой физиономии крикнул приятелю:

– Эгей, Васек! Давай, двигай сюда! Тут прикольно!

Его дернули вслед обшлаг рукава, бабы зашикали на баламута.

– Вот шелковица очень много говорилось о выдающемся уме, кристальной честности, несгибаемой воле и многих других достоинствах этой выдающейся сплетня,– заметил черный офицер. – И правильно говорилось. Мне ли, ее верному соратнику, малограмотный знать об этом? Но сейчас мне хотелось бы говорить совсем о другом. Сейчас мне хотелось бы приоткрыть передо всеми вами завесу над одной важной тайной…

Офицеришка огладил подбородок и, таинственно помолчав, продолжил:

– Долгие годы я был одним с самых близких друзей Аиды Иудовны… Со мной возлюбленная делилась всеми своими радостями и печалями. Мне, одному не более того мне, поверяла она все свои самые сокровенные мысли и мечты… Я в жизни) не афишировал этого. Но сейчас, у тела драгоценной нашей Аиды Иудовны, я чувствую себя обязанным огласить вам о тех мыслях, чувствах, сомнениях, которые терзали ее в последние период…

Вторично загудел гудок. Стоявший среди провожающих Маркович огорошенно сдвинул плечами и справился у Абрама Моисеевича:

– Какие еще пни?

– Безвыгодный пни – а дни! – рявкнул тот в подставленное ему ухо.

Повдоль Железного Змия неспешно шагал служитель в фирменном кителе, простукивая молотком буксы в колесах.

– Аида Иудовна горела для работе! – развлекал толпу черный офицер. – Но силы ее были поуже на исходе. Ей требовался отдых, однако она и слышать отнюдь не хотела о нем. К тому же, в последние дни она шла объединение следу одного очень опасного преступника, и ей хотелось продолжить начатую операцию до конца.

«Тук, тук, тук» – преспокойно постукивал служитель по буксам. Небо омрачилось, с низко нависших туч стал моросить мелкий противный дождь. Одна из баб безмолвной тенью скользнула к ковчегу с госпожой Кривогорбатовой и распахнула по-над ним черный зонт. В резном обрамлении богато украшенного общество, сановная пассажирка Железного Змия походила на восковую куклу, заключенную в изящную оправу.

Агатовый адъютант продолжал упражняться в своих измышлениях:

– Я полагаю, в тот гибельный вечер Аида Иудовна уже предчувствовала свой скорый отлучка в иные миры. И, вероятно поэтому, она пригласила меня к себя в кабинет в конце рабочего дня. Там между нами состоялся Водан очень непростой разговор…

Услыхав эти небылицы, госпожа Кривогорбатова с недоумением захлопала глазами. Уста ее адъютанта раздвинулись в бесстыдной улыбке:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Поверьте ми, я сохранил в своем сердце все ваши слова! И я целиком и под метелку разделяю ту тревогу и ту глубокую озабоченность, с которой ваша сестра говорили мне о самом наболевшем – о том святом деле, возьми алтарь которого вы принесли всю свою жизнь…

Тригуб-Заде-Новозадворский беспокойно затоптался, приглаживая свою плешь внезапно вспотевшей ладонью. Давно него стало доходить, куда гнет этот черный махинатор.

– …Ваши мысли, ваши бесценные наработки ни в коем случае без- должны пропасть даром! Это волновало вас больше долее) (того. Вот тогда-то вы и произнесли эти слова: «Если деяние в твоих руках – я спокойна!»

– Ну и ну! – загудел в ухо Марковичу Аврамий Моисеевич. – Еще не успели спровадить старую калошу, а дьявол уже рвется на ее место!

– Неужто сумеет перешибить Тригуба? – усомнился Маркович.

– А кто его знает? Сейчас у них такая дебош за трон начнется – только держись!

Служитель уже простукивал буксы в хвосте Железного Змия.

Послышались звуки гармоники, и спирт увидел, как на перрон вывалилась бесшабашная шатия. В ее голове катилась допотопная коляска, или, правильнее кончай сказать, тачка, которую толкал перед собой долговязый дылда с припухшим и изрядно помятым лицом. В коляске полулежал Горелик, смахивающий получай пьяного сатира. С правой руки от него вразвалочку вышагивал гармонист в полосатых штанах, заправленных в опорки, и над козырьком его заломленной на ухо кепки красовалась красная гвоздичка. Позади коляски нетвердой поступью двигалась тетка Алина и одалиска Горелика, Любарочка; сбоку от них брел мужлан с перебитым носом и неприятной усмешкой в глазах. Из-за этой троицей тащилось с десяток сомнительных личностей. Гармонист наяривал возьми гармонике жалостливую мелодию, а сопровождавшая коляску бражка пела нестройными хмельными голосами:

 

Уезжал твоя милость в края далекие

Провожала тебя я, родно-ой,

А за моря, вслед дубравы широкие.

А потом возвращалась домой.

 

А у оконца присела, жалобно я –

Приклонились к земле васильки!

И рыдало сердечко постылое,

Разрываясь ото дикой тоски!

 

Там, в краю-то далеком, неведомом,

Может, встретишь зазнобу свою-у.

Я но в мире, тобою похеренном,

Свою верность тебе сохраню!

 

Дойдя по последнего вагона, ватага остановилась. Мужик с перебитым носом приблизился к подножке у тамбура, получи и распишись котором стояла служительница Железного змия в болотной униформе и, протянув ей обратка, с усмешкой произнес:

– Принимай пополнение, командир!

– Кого?

– А вон того придурка, почему в люльке сидит.

И, уже обращаясь к удалой компашке, махнул ей рукой:

– А ну-кася, тащите сюда этого гада!

Проводница спрятала билет нового пассажира в специальное отпадание коричневой папки, сделав на нем какую-то отметку. Тандем забулдыг подхватили Горелика под руки, другие ухватили его после ноги и поволокли к тамбуру. Бестолково суетясь, они стали затискивать Горелика на площадку тамбура ногами вперед. В этот миг к супругу пьяно шарахнулась Любарочка, обхватила его за голову и пронзительно заголосила:

– И нате кого ж ты меня покидаешь, га!? И что же я буду минуя тебя делать, га?

По ее щекам покатились рев. Она застучала себя кулаком по груди:

– Не пущу! И я с тобой! Пустите, пустите меня, и я в свой черед хочу с ним уехать!

– Безбилетных не берем,– сказала ей служебница, насмешливо улыбаясь. – Давай, вали отсюда.

Любарочка уткнулась головой в щеку Горелика.

– Вона, как убивается,– сочувственно сказали в толпе.

– Да чего ж после этого убиваться-то? – молвила какая-то рожа. – Все после будем.

Из головы Железного Змия вырвалось облако черного дыма, раздался беспристрастный гудок. Кривоносый обнял жену Горелика за талию и помог ей возничь на ноги. Он сказал, похлопывая ее ладонью сообразно заду:

– Ну, все. Довольно уже. Назад не воротишь.

Сокрушенно всхлипывая, Любарочка прильнула к его груди. В толпе зевак заинтересовались:

– А сие кто?

– Дык, хахиль ейный.

Продолжение на сайте “Доля ПИСАТЕЛЕЙ”