Статьи, Юмор и сатира

Записки одного гения

 geniy

1. 10. 200* г.

Старое возвращался с дружеской поэтической вечеринки, глядел спьяну на звезды, и во какая мысль залетела в мою голову!

Это колько но это я опередил свое время и свою эпоху, братцы! Без усилий оторопь берет! Насколько же я чувствую, провижу дальше, тоньше и резче всех остальных! Но кто же может это отдать справедливость – вот в чем вопрос?

Впрочем, ведь это и неудивительно, точно мы, когорта избранных, плеяда гениев, и вообще духовные титаны человечества, отнюдь не поняты современниками. Нас могут оценить лишь потомки, нам нужна многовековая вид. Ведь жил же в безвестности Рубенс! Был неведом широким массам и Вильям Король трагедии… Да вот и я – кому нынче известен?

О, Млечный путь! Хилезный путь! Величественное, потрясающее зрелище! Некоторых звезд уже, что ль, давным-давно нет – а они все тянут к нам домашние лучи из космической бездны через тысячелетия и безмерные пространства.

Невыгодный так ли светят через века своим потомкам Король трагедии, Данте, Пушкин и я? Не суждено ли и мне сиять в этом созвездии великих блистательной звездой, и ажно затмить своим сиянием того же Шекспира, Данте и Пушкина?

Наподобие знать, как знать…

 

4. 10. 200* г.

На днях раскрылся вторично одной своей яркой индивидуальной гранью – выступил уже безлюдный (=малолюдный) только как самобытный поэт и прозаик, но и как божественный публицист! И, кстати сказать, недурно это у меня получилось! Я в упор в глаза им это так и высказал – всем этим бездарям, в чем дело? собрались на свое заседание по поводу издания их очередного альманаха «Алые паруса». Господи, какая серость! Какая убогость мысли! Понятно, если бы посредь авторов был я – это явилось бы украшением всего сборника. И олигодон как бы я засиял в нем! Как засверкал бы всеми гранями своего самобытного ярчайшего таланта!

 

6. 10. 200* г.

Былое ходил по городу и присматривал себе место для памятника.

Несомненно, наш народ – ужасный дикарь и сармат: ставит памятники своим гениям всего-навсего посмертно. Нет, чтобы взять, да поставить уже возле жизни – куда там! Живешь-живешь – и никто тебя приставки не- замечает. Только строят козни и досаждают. А как канешь в лету – где-то сразу спохватятся. Батюшки-светы! Ведь среди нас жил величие! Ведь он же ходил по этим мостовым, дышал одним с нами воздухом! И начинать гоняться за его дневниковыми записями, исследовать всевозможные периоды его жизни! Во тут-то эти мои записи и пригодятся!

 

10. 10. 200*г.

Позвонила вечор вечером одна поэтесса, а трубку – возьми и подними жена. Тебя, говорит, спрашивают. Ужели, толковали мы малость с поэтессой. Она читала мне домашние новые стихи, испрашивала моего мнения о них, которое симпатия очень высоко ценит. Я, разумеется, дал ей несколько дельных рекомендаций и, сделано где-то в первом часу ночи окончил разговор. И во, не успел я положить трубку, как жена мне:

– Кто такой это был?

И причем таким агрессивным, таким недовольным тоном! А я – дочиста еще под впечатлением от нашей высокодуховной поэтической беседы – и даю голову на отрез ей:

– Изабелла Изабор.

– Какой еще такой забор?

– Рифмачка,– растолковываю жене. – Изабелла Изабор.

Спокойно ей так, взвешенно уверен. А она мне:

– Ну, так и что с того, что Изабор? Нормальные народище, пусть они даже и поэтессы, не звонят к женатым мужчинам ради полночь. И не висят на телефоне по три часа. А благо у них и хватает наглости звонить в столь поздний час – ведь они хотя бы представляются.

Ну, что тут скажешь? (то) есть говориться, комментарии излишни! Мало того, что у моей жены в отлучке этого чувства прекрасного, этой поэтической тонкости, душевного такта, таково необходимого супруге гения – так она еще и на заварушка нарывается!

Объясняю ей, как глубоко она не власть.

Во-первых, Изабелла позвонила мне не за север – а до полуночи, а точнее, в половине двенадцатого. А это – разница. И позвонила возлюбленная мне единственно потому, что написала стихотворение: «Люблю тебя, выше- друг печальный», и ей захотелось его мне прочесть. Никак не мог же я, как человек тонкий и благовоспитанный, сдержать ее превосходный порыв? Естественно, не мог. Да и «висела-то возлюбленная на телефоне» вовсе не три часа – а лишь Вотан час и двадцать пять минут. Я специально время засек! Яко что тут тоже явное преувеличение. Теперь насчет того, в чем дело? нормальные люди, когда звонят кому-то по телефону – ведь обязательно представляются. Чушь! И вот доказательство. Я, когда звоню кому-нибудь – ведь никогда не представляюсь. А зачем? В нашей среде это далеко не принято. «Здоров, старик!» «Привет, подруга!» – и все дела. И что же же это теперь выходит, что и я ненормальный?

А она ми в ответ:

– Выходит, что так.

Ну, я, братцы мои, также за словом в карман не полез – не на таковского напала!

– Что-нибудь ж,– говорю я своей супруге.– Пожалуй, ты и права. Если из-за норму считать серость, убогость мысли и пошлые рамки мещанских приличий, а отклонением с нормы – поэтическую гениальность и тонкие душевные порывы, то я, всерьёз, ненормальный! А ты – вполне здорова.

И что же она ми ответила? Усмехнулась так желчно, и говорит:

– Ты лучше бы стриппер в ванной починил, гений! Уже вторую неделю вода капает.

Удивительно?! На часах – почти два часа ночи, а ей стриппер в ванной чинить загорелось! И при чем тут вообще стриппер, когда речь идет о литературе, о высоком искусстве! Вот в этом-в таком случае кране, как в капле воды, и отражена вся приземленность моей жены!

 

12. 10. 200* г.

Мухет – большая и назойливая – с жужжанием влетела в открытую форточку. Я долго гонялся после ней с полотенцем, предварительно сдвинув на окне тюль и раздвинув портьеры, в надежде в окно вливалось как можно больше света и, надеясь присутствие этом, что глупая муха полетит на него и усядется держи оконное стекло. Тут-то я и прихлопну ее. Опыт в этом деле у меня поуже имелся немалый. А потому я предусмотрительно убрал с подоконника чашку с недопитым (ароматные, рюмку с выпитым коньяком, будильник, подсвечник, подставку для карандашей, настольное зеркальце, кварцевую лампу, гипсовую статуэтку обнаженной античной девушки, окрест которой кольцами извивалась змея, дырокол и еще кое-какую нелепица. Прошлой осенью я этого не сделал. Помнится, тогда, за вычетом всякой всячины, на подоконнике стояла еще и фарфоровая кашпо – свадебный подарок тещи. И я, схватив подвернувшуюся мне под руку малиновую блузку жены, погнался ради такой же вот наглой противной мухой, а она хладнокровно уселась на оконное стекло. Я, как последний болван, ударил за мухе блузкой. Муха, разумеется, увернулось, а оконное стекло разбилось начистую. Вместе с вазой, слетевшей на пол. Муха же, взлет вверх, уселась на дверной наличник и с ехидством стала приглядывать за тем, как я, стоя на коленях, собираю осколки. Кайфовый всем этом, разумеется, была повинна моя глупая жинка. И надо же было ей додуматься положить в кармашек блузки связку ключей! А по времени еще и бросить ее, как приманку, на диване. Сиречь будто ей и невдомек было, что специально для ключей держи свете существуют женские сумочки, а для одежды выдуманы платяные шкафы! Же попробуй доказать что-нибудь женщине! Я, конечно, попытался этим) объяснить ей, с присущим мне тактом и выдержкой, как симпатия была неправа. Но где вы видели женщину, способную признать свою неправоту? Слабый пол, скажу я вам, вообще начисто лишены самокритичности. Да и оригинальности мышления как и. Вот взять, чтоб далеко не ходить, хотя бы и мою жену. Унитарный год после этого случая она по сто раз в год по обещанию на дню талдычила мне одно тоже: мол, застекли иллюминатор – и баста! А это, согласитесь, кого хочешь, может достать. И приближенно она допекла меня этим треклятым стеклом – хоть волком завывание! И это в то самое время, когда в мире происходят такие важные действие! Украина сбивает российский самолет, Америка бомбит Югославию, а я работаю надо своей новой поэмой «Любовь и под парусами»!

 

P. S.

А гляди еще один пример женской логики.

Недавно жена заявила ми, будто бы в нашем доме, нет мужчины. А кто а я, позвольте узнать? Это уже даже и не смешно. Ровно же это мужчины нет, когда у меня в паспорте, в графе настил, написано русским языком по белому – мужской. Ну, а неравно я не мужчина, то кто же? Женщина?

 

13.10.200*г.

Быль все-таки присмотрел неплохое местечко. Это на Суворовской, якобы раз перед парком Ленина. Там и многолюдно, и дома такие импозантные – так место, блин, уже занято: стоит Суворов! Потом сходил в сквер вслед драмтеатром – а там влез Потемкин. И когда он так напасть успел? Ведь недавно же еще площадь пустовала! И кое-что же мне теперь прикажете делать? Стоять где-нибудь нате задворках?! Все лучшие места порасхватали! И вот какая ми тогда запала мысль. В самом Ленинском парке сидели во едину от суббот на скамеечке бронзовый Ленин и бронзовый Сталин, тот, который Иосиф Виссарионович. Причем Сталин, как верный соратник Ильича, подстелил нате скамейку свою шинель – так оба вождя пролетарской революции возьми сталинской шинели и сидели. А потом, когда Сталина развенчали, приехали темной ноченькой какие-ведь молодцы – да Сталина от Ленина и откололи, вместе с куском шинели. Пришел язык наутро в парк – ба! а Ленин-то сидит уже Вотан, без товарища Сталина! И по сию пору еще даже если сидит на обломке сталинской шинели – считай, лет семьдесят как рукой сняло, как он там восседает. Так вот, я и думаю: Ленина равным образом пора скинуть. Посидел, брат ты мой, – и будет, нефига рассиживаться, пора и честь знать.

 

14.14.200*г.

Что общего средь мной, Достоевским и Львом Николаевичем Толстым? Что нас объединяет? И в нежели наше различие? Думал об этом весь вечер, и вона к каким выводам пришел.

Во-первых, борода! И у меня, и у Льва Толстого, и у Достоевского наличествует старче! Затем – глаза. Минут десять рассматривал себя в зеркало, и ась? же обнаружил? У меня такой же острый, пронзительный и хана подмечающий взгляд, как и у Достоевского, и Толстого – взгляд большого мастера художественного фр.

А что нас различает? Опять-таки борода! У Толстого и Достоевского бороды длинные, окладистые, а у меня – полукругом торчит.

 

10.15.200*г.

Ходил на телевидение. Предложил им, с тем сделали обо мне фильм или же, на дрянной (товар) случай, взяли интервью. Но там отказались. Почему?

Плетут каверза! Специально замалчивают, что в нашем городе живет гений!

 

12.18.200* г.

Был в газете. Подкинул им идейку – внутренним) взором, в серии очерков, мой литературный портрет. Не клюнули!

 

10.10.2507 г.

Перстень сжимается. Чувствую, хотят со свету сжить!

Факты? Мирово, возьмем одни лишь только голые факты. Пушкина и Лермонтова – застрелили? Застрелили! Есенина и Маяковского довели поперед самоубийства? Довели. А Рубцов? Его, как я узнал совсем новооткрытый, задушила собственная жена! Иными словами, прослеживается четкая линия – над всеми гениальными поэтами тяготеет некий злой кисмет. И вот вопрос: откуда ждать удара мне? От жены? С завистников? От ФСБ?

 

P.S. Слава Богу, что моя половина (дражайшая) не пишет стихов! А то бы она меня всенепременно задушила! Как Рубцова!

 

14. 15. 2012 г.

Вчера заметил слежку.

Шагаю себя по улице, погруженный в свои думы, а за мной который-то мужик увязался. Вроде бы как по своим делам соглашаться. И даже в мою сторону не глядит. А вид – подозрительный!

 

14. 14. 2012 г.

Увидел пока еще одного странного субъекта. Иду это я с поэтом Тюлькиным точно по Абрикосовой, толкую с ним о высоком предназначении поэта. Двигаемся приставки не- спеша, наслаждаясь прекрасной погодой и высокодуховной беседой. Вдруг обгонят нас какой-либо-то тип в кепке. Поравнялся с нами – и зырк на меня одним глазом. И с течением времени поскакал!

Я Тюлькину и говорю:

– Ты ничего не заметил?

А возлюбленный в ответ:

– Нет, ничего. А что?

Я говорю:

– Да вот оный тип, что нас только что обогнал – как-в таком случае он косо на меня глянул!

– Ну, мало ли,– говорит Тюлькин. – Глянул и глянул. Тебе-так что?

– Э, нет! – отвечаю ему, помахивая пальцем. – Неспроста сие! Ой, не спроста! Замышляет что-то.

И весь сутки у меня потом этот странный прохожий из головы безлюдный (=малолюдный) выходил.

 

17. 17. 1897 г.

Заперся дома, третий день никуда маловыгодный выхожу. Жена стала очень подозрительна. Ходит по дому ровно тень, словно в доме покойник лежит. Спрашивает, как мое состояние здоровья, не хочу ли чего-нибудь поесть… С чего бы сие вдруг забота такая? Может быть, отравить хочет? Сговорилась с тем типом, а меня давеча на Абрикосовой обогнал, и теперь хочет в тот свет спровадить! А потом продать за границу полно мое литературное наследие. Там за мои рукописи богатство отвалят. А воспоминания, мемуары? Хе-хе! Это же бесценное наследие для наших потомков! И ведь все это может отправиться к черту на кулички!

Как подумаешь обо всем этом – (пусть) даже оторопь берет!

 

21. 30. 20087 г.

Спрятал рукописи в печку. Сейчас у нас паровое нагревание – а раньше было печное, и в моей комнате сохранилась груба. Хранилище, конечно, не бог весть какой. Но… авось мало-: неграмотный допрут!

Теперь я понял весь их расклад! Тот субъект с Абрикосовой, видать, уже давно охотится за моими рукописями и, враз, крутит шашни с мой женой! Потому-то возлюбленная вокруг меня и вытанцовывает! А после моей кончины передаст мое литературное достояние своему хахалю. Тот издаст все под своим именем и, таким образом, войдет в историю мировецкий классики. Толькин тоже не прост. Очень не прост. Мало-: неграмотный с ними ли он заодно?

 

Прерываю свои ежедневник: пришла машина с красным крестом, и из нее к нам в дворец направляются какие-то люди в белых халатах. Скорее прощай, работники спецслужб, переодетые санитарами.

Пока не пришли, спрячу-ка я сии записи в печку.