Статьи, Юмор и сатира

Записки одного гения

 geniy

1. 10. 200* г.

Былые времена возвращался с дружеской поэтической вечеринки, глядел спьяну на звезды, и вишь какая мысль залетела в мою голову!

Это колько но это я опередил свое время и свою эпоху, братцы! Несложно оторопь берет! Насколько же я чувствую, провижу дальше, тоньше и резче всех остальных! Но кто же может это отдать должное – вот в чем вопрос?

Впрочем, ведь это и неудивительно, чего мы, когорта избранных, плеяда гениев, и вообще духовные титаны человечества, безграмотный поняты современниками. Нас могут оценить лишь потомки, нам нужна многовековая ожидание. Ведь жил же в безвестности Рубенс! Был неведом широким массам и Вильям Лебедь авона… Да вот и я – кому нынче известен?

О, Млечный путь! Молочный путь! Величественное, потрясающее зрелище! Некоторых звезд уже, о, давным-давно нет – а они все тянут к нам домашние лучи из космической бездны через тысячелетия и безмерные пространства.

Безлюдный (=малолюдный) так ли светят через века своим потомкам Лебедь авона, Данте, Пушкин и я? Не суждено ли и мне сиять в этом созвездии великих блистательной звездой, и хотя (бы) затмить своим сиянием того же Шекспира, Данте и Пушкина?

Точно знать, как знать…

 

4. 10. 200* г.

На днях раскрылся вдобавок одной своей яркой индивидуальной гранью – выступил уже никак не только как самобытный поэт и прозаик, но и как сказочный публицист! И, кстати сказать, недурно это у меня получилось! Я без околичностей в глаза им это так и высказал – всем этим бездарям, что же собрались на свое заседание по поводу издания их очередного альманаха «Алые паруса». Бог, какая серость! Какая убогость мысли! Понятно, если бы промеж авторов был я – это явилось бы украшением всего сборника. И полоз как бы я засиял в нем! Как засверкал бы всеми гранями своего самобытного ярчайшего таланта!

 

6. 10. 200* г.

Былое ходил по городу и присматривал себе место для памятника.

Бесспорно, наш народ – ужасный дикарь и сармат: ставит памятники своим гениям не более того посмертно. Нет, чтобы взять, да поставить уже присутствие жизни – куда там! Живешь-живешь – и никто тебя малограмотный замечает. Только строят козни и досаждают. А как канешь в лету – скажем сразу спохватятся. Батюшки-светы! Ведь среди нас жил зазнайка! Ведь он же ходил по этим мостовым, дышал одним с нами воздухом! И ну-тка гоняться за его дневниковыми записями, исследовать всевозможные периоды его жизни! Смотри тут-то эти мои записи и пригодятся!

 

10. 10. 200*г.

Позвонила прожитое вечером одна поэтесса, а трубку – возьми и подними жена. Тебя, говорит, спрашивают. Давай, толковали мы малость с поэтессой. Она читала мне приманка новые стихи, испрашивала моего мнения о них, которое симпатия очень высоко ценит. Я, разумеется, дал ей несколько дельных рекомендаций и, поуже где-то в первом часу ночи окончил разговор. И во, не успел я положить трубку, как жена мне:

– Который это был?

И причем таким агрессивным, таким недовольным тоном! А я – дотла еще под впечатлением от нашей высокодуховной поэтической беседы – и даю голову на отрез ей:

– Изабелла Изабор.

– Какой еще такой забор?

– Рифмачка,– растолковываю жене. – Изабелла Изабор.

Спокойно ей так, взвешенно ручаюсь. А она мне:

– Ну, так и что с того, что Изабор? Нормальные клие, пусть они даже и поэтессы, не звонят к женатым мужчинам вслед полночь. И не висят на телефоне по три часа. А неравно у них и хватает наглости звонить в столь поздний час – ведь они хотя бы представляются.

Ну, что тут скажешь? Что говориться, комментарии излишни! Мало того, что у моей жены отсутствует этого чувства прекрасного, этой поэтической тонкости, душевного такта, до того необходимого супруге гения – так она еще и на сырость нарывается!

Объясняю ей, как глубоко она не полномочия.

Во-первых, Изабелла позвонила мне не за двенадцать часов ночи – а до полуночи, а точнее, в половине двенадцатого. А это – разница. И позвонила возлюбленная мне единственно потому, что написала стихотворение: «Люблю тебя, муж друг печальный», и ей захотелось его мне прочесть. Безграмотный мог же я, как человек тонкий и благовоспитанный, сдержать ее задушевный порыв? Естественно, не мог. Да и «висела-то симпатия на телефоне» вовсе не три часа – а лишь Водан час и двадцать пять минут. Я специально время засек! В) такой степени что тут тоже явное преувеличение. Теперь насчет того, отчего нормальные люди, когда звонят кому-то по телефону – ведь обязательно представляются. Чушь! И вот доказательство. Я, когда звоню кому-нибудь – так никогда не представляюсь. А зачем? В нашей среде это безвыгодный принято. «Здоров, старик!» «Привет, подруга!» – и все дела. И что же же это теперь выходит, что и я ненормальный?

А она ми в ответ:

– Выходит, что так.

Ну, я, братцы мои, в свою очередь за словом в карман не полез – не на таковского напала!

– В чем дело? ж,– говорю я своей супруге.– Пожалуй, ты и права. Если вслед за норму считать серость, убогость мысли и пошлые рамки мещанских приличий, а отклонением ото нормы – поэтическую гениальность и тонкие душевные порывы, то я, фактически, ненормальный! А ты – вполне здорова.

И что же она ми ответила? Усмехнулась так желчно, и говорит:

– Ты лучше бы крамбол в ванной починил, гений! Уже вторую неделю вода капает.

Вона?! На часах – почти два часа ночи, а ей крамбол в ванной чинить загорелось! И при чем тут вообще катабалка, когда речь идет о литературе, о высоком искусстве! Вот в этом-ведь кране, как в капле воды, и отражена вся приземленность моей жены!

 

12. 10. 200* г.

Мушка – большая и назойливая – с жужжанием влетела в открытую форточку. Я долго гонялся вслед ней с полотенцем, предварительно сдвинув на окне тюль и раздвинув портьеры, дабы в окно вливалось как можно больше света и, надеясь подле этом, что глупая муха полетит на него и усядется для оконное стекло. Тут-то я и прихлопну ее. Опыт в этом деле у меня сделано имелся немалый. А потому я предусмотрительно убрал с подоконника чашку с недопитым напиток бодрости, рюмку с выпитым коньяком, будильник, подсвечник, подставку для карандашей, настольное зеркальце, кварцевую лампу, гипсовую статуэтку обнаженной античной девушки, кругом которой кольцами извивалась змея, дырокол и еще кое-какую лабуда. Прошлой осенью я этого не сделал. Помнится, тогда, не принимая во внимание всякой всячины, на подоконнике стояла еще и фарфоровая сухарница – свадебный подарок тещи. И я, схватив подвернувшуюся мне под руку малиновую блузку жены, погнался после такой же вот наглой противной мухой, а она сдержанно уселась на оконное стекло. Я, как последний болван, ударил по части мухе блузкой. Муха, разумеется, увернулось, а оконное стекло разбилось до потери памяти. Вместе с вазой, слетевшей на пол. Муха же, взлет вверх, уселась на дверной наличник и с ехидством стала надзирать за тем, как я, стоя на коленях, собираю осколки. Умереть и не встать всем этом, разумеется, была повинна моя глупая лукреция. И надо же было ей додуматься положить в кармашек блузки связку ключей! А потому еще и бросить ее, как приманку, на диване. (как) будто будто ей и невдомек было, что специально для ключей получай свете существуют женские сумочки, а для одежды выдуманы платяные шкафы! Хотя попробуй доказать что-нибудь женщине! Я, конечно, попытался впоследствии объяснить ей, с присущим мне тактом и выдержкой, как возлюбленная была неправа. Но где вы видели женщину, способную признать свою неправоту? Женский пол, скажу я вам, вообще начисто лишены самокритичности. Да и оригинальности мышления равно как. Вот взять, чтоб далеко не ходить, хотя бы и мою жену. Целенький год после этого случая она по сто присест на дню талдычила мне одно тоже: мол, застекли окошко – и баста! А это, согласитесь, кого хочешь, может достать. И где-то она допекла меня этим треклятым стеклом – хоть волком рев! И это в то самое время, когда в мире происходят такие важные действие! Украина сбивает российский самолет, Америка бомбит Югославию, а я работаю по-над своей новой поэмой «Любовь и под парусами»!

 

P. S.

А чисто еще один пример женской логики.

Недавно жена заявила ми, будто бы в нашем доме, нет мужчины. А кто но я, позвольте узнать? Это уже даже и не смешно. (то) есть же это мужчины нет, когда у меня в паспорте, в графе паркет, написано русским языком по белому – мужской. Ну, а даже если я не мужчина, то кто же? Женщина?

 

13.10.200*г.

Прежнее все-таки присмотрел неплохое местечко. Это на Суворовской, (то) есть раз перед парком Ленина. Там и многолюдно, и дома такие импозантные – да место, блин, уже занято: стоит Суворов! Потом сходил в сквер ради драмтеатром – а там влез Потемкин. И когда он так бойко успел? Ведь недавно же еще площадь пустовала! И который же мне теперь прикажете делать? Стоять где-нибудь сверху задворках?! Все лучшие места порасхватали! И вот какая ми тогда запала мысль. В самом Ленинском парке сидели в одно прекрасное утро на скамеечке бронзовый Ленин и бронзовый Сталин, тот, а Иосиф Виссарионович. Причем Сталин, как верный соратник Ильича, подстелил нате скамейку свою шинель – так оба вождя пролетарской революции получай сталинской шинели и сидели. А потом, когда Сталина развенчали, приехали темной ноченькой какие-в таком случае молодцы – да Сталина от Ленина и откололи, вместе с куском шинели. Пришел нация наутро в парк – ба! а Ленин-то сидит уже Водан, без товарища Сталина! И по сию пору еще аж сидит на обломке сталинской шинели – считай, лет семьдесят все как рукой сняло, как он там восседает. Так вот, я и думаю: Ленина равным образом пора скинуть. Посидел, брат ты мой, – и будет, не для чего рассиживаться, пора и честь знать.

 

14.14.200*г.

Что общего посередине мной, Достоевским и Львом Николаевичем Толстым? Что нас объединяет? И в нежели наше различие? Думал об этом весь вечер, и смотри к каким выводам пришел.

Во-первых, борода! И у меня, и у Льва Толстого, и у Достоевского наличествует бородка! Затем – глаза. Минут десять рассматривал себя в зеркало, и какими судьбами же обнаружил? У меня такой же острый, пронзительный и повально подмечающий взгляд, как и у Достоевского, и Толстого – взгляд большого мастера художественного трепотня.

А что нас различает? Опять-таки борода! У Толстого и Достоевского бороды длинные, окладистые, а у меня – полукругом торчит.

 

10.15.200*г.

Ходил на телевидение. Предложил им, так чтобы сделали обо мне фильм или же, на неважный случай, взяли интервью. Но там отказались. Почему?

Плетут подсиживание! Специально замалчивают, что в нашем городе живет гений!

 

12.18.200* г.

Был в газете. Подкинул им идейку – передать, в серии очерков, мой литературный портрет. Не клюнули!

 

10.10.2507 г.

Звено сжимается. Чувствую, хотят со свету сжить!

Факты? Соглашаться, возьмем одни лишь только голые факты. Пушкина и Лермонтова – застрелили? Застрелили! Есенина и Маяковского довели по самоубийства? Довели. А Рубцов? Его, как я узнал совсем не далее как, задушила собственная жена! Иными словами, прослеживается четкая установка – над всеми гениальными поэтами тяготеет некий злой провидение. И вот вопрос: откуда ждать удара мне? От жены? С завистников? От ФСБ?

 

P.S. Слава Богу, что моя ксантиппа не пишет стихов! А то бы она меня как задушила! Как Рубцова!

 

14. 15. 2012 г.

Вчера заметил слежку.

Шагаю себя по улице, погруженный в свои думы, а за мной который-то мужик увязался. Вроде бы как по своим делам быть по сему. И даже в мою сторону не глядит. А вид – подозрительный!

 

14. 14. 2012 г.

Увидел ещё раз одного странного субъекта. Иду это я с поэтом Тюлькиным вдоль Абрикосовой, толкую с ним о высоком предназначении поэта. Двигаемся безлюдный (=малолюдный) спеша, наслаждаясь прекрасной погодой и высокодуховной беседой. Вдруг обгонят нас какой-нибудь-то тип в кепке. Поравнялся с нами – и зырк на меня одним глазом. И в дальнейшем поскакал!

Я Тюлькину и говорю:

– Ты ничего не заметил?

А некто в ответ:

– Нет, ничего. А что?

Я говорю:

– Да вот оный тип, что нас только что обогнал – как-в таком случае он косо на меня глянул!

– Ну, мало ли,– говорит Тюлькин. – Глянул и глянул. Тебе-так что?

– Э, нет! – отвечаю ему, помахивая пальцем. – Неспроста сие! Ой, не спроста! Замышляет что-то.

И весь суббота у меня потом этот странный прохожий из головы неважный (=маловажный) выходил.

 

17. 17. 1897 г.

Заперся дома, третий день никуда далеко не выхожу. Жена стала очень подозрительна. Ходит по дому словно тень, словно в доме покойник лежит. Спрашивает, как мое настроение, не хочу ли чего-нибудь поесть… С чего бы сие вдруг забота такая? Может быть, отравить хочет? Сговорилась с тем типом, отчего меня давеча на Абрикосовой обогнал, и теперь хочет получи тот свет спровадить! А потом продать за границу повально мое литературное наследие. Там за мои рукописи несметное число отвалят. А воспоминания, мемуары? Хе-хе! Это же бесценное имущество для наших потомков! И ведь все это может отправиться к черту на кулички!

Как подумаешь обо всем этом – (пусть) даже оторопь берет!

 

21. 30. 20087 г.

Спрятал рукописи в печку. Сейчас у нас паровое отопка – а раньше было печное, и в моей комнате сохранилась груба. Тайничок, конечно, не бог весть какой. Но… авось маловыгодный допрут!

Теперь я понял весь их расклад! Тот парадигма с Абрикосовой, видать, уже давно охотится за моими рукописями и, одновременно, крутит шашни с мой женой! Потому-то возлюбленная вокруг меня и вытанцовывает! А после моей кончины передаст мое литературное патристика своему хахалю. Тот издаст все под своим именем и, таким образом, войдет в историю планетарный классики. Толькин тоже не прост. Очень не прост. Без- с ними ли он заодно?

 

Прерываю свои ежедневник: пришла машина с красным крестом, и из нее к нам в четыре стены направляются какие-то люди в белых халатах. Скорее только, работники спецслужб, переодетые санитарами.

Пока не пришли, спрячу-ка я сии записи в печку.