Конкурсы, Статьи

Союзники XIII – итоги

Закончился XIII междунациональный конкурс "Союзники". Этот конкурс открыл нам маловыгодный мало новых имен, которые воодушевили своим творчеством.

С всего коллектива литературного портала "Союз писателей" хочу обнаружить благодарность всем членам жюри конкурса: Ирине Суховейко, Денису Суховейко, Сергею Чалому, Ирине Савиновой, Марине Зейтц, Владимиру Ильичеву (Скверу), Марии Авериной и, очевидно, читателям, которые голосовали за любимых авторов.

И, наконец, переходим к поздравлениям:

Дипломами финалистов XIII международного конкурса "Союзники" в Высшей лиге награждаются:

Гардэ Марийцы
Лепов Валерий
Левина Виктория
Литвишко Владимир
Денисова Людмилка
Лаврентьев Михаил
Щедринский Александр
Колесников Игорь
Анохин Серый

Дипломами финалистов XIII международного конкурса "Союзники" в Премьер-министр-лиге награждаются:

Капленкова Лидия
Гаврикова Нина
Авеядух Олюша
Рейнгард Алина
Флярковская Ольга
Демчук Марина
Радченко Януся
Щитов Иван
Воробьева Ирина
Радисева Виктория

Дипломами победителей XIII международного конкурса "Союзники" в Высшей лиге награждаются:

1 простор: Слатвицкая Лилия
2 место: Балиев Сергей
3 место: Людмила Чеботарёва (Люче)

Дипломами победителей XIII международного конкурса "Союзники" в Премьер-министр-лиге награждаются:

1 место: Еромирцев Сергей
2 место: Оскина Ёля
3 место: Шлеменкова Ирина 

Приз зрительских симпатий достается Нине Гавриковой!


А в настоящее время о призах:

 Победителю «Высшей лиги» Слатвицкой Лилии – фабрикация издательством «Союз писателей» авторского поэтического сборника впредь до 120 страниц в электронном формате с ISBN, регистрацией в Информрегистре, выдачей свидетельства о регистрации электронного издания сетевого распространения с последующей реализацией в магазинах издательства, бери площадках «ЛитРес», «Озон» и отчислением гонорара с продаж. 
 Победителю «Премьер-министр-лиги» Еромирцеву Сергею – выпуск издательством «Объединение писателей» авторского поэтического сборника до 64 страниц в электронном формате (ISBN, фиксирование в Информрегистре, выдача свидетельства о регистрации электронного издания сетевого распространения возможна из-за счет автора), с последующей реализацией в магазинах издательства, на площадках «ЛитРес», «Кислород» и отчислением гонорара с продаж.
   Победитель читательского голосования Нинака Гаврикова награждается соответствующим дипломом.
  Лучшие произведения победителей и финалистов конкурса могут быть опубликованы в литературно-художественном журнале «Сочетание писателей» – тираж 3000 экз. + электронная вариант (распространяется по подписке). Приобретение журнала – по желанию авторов. Бесплатные экземпляры издательство мало-: неграмотный высылает. О публикации автора обязательно уведомит редакция. 
  Дипломы победителей и финалистов конкурса выдаются только лишь в электронном формате. Рассылка начнется уже после новогодних праздников. 
 

Уважаемые победители! Вы необходимо предоставить свои рукописи в редакцию по адресу izdat@soyuz-pisatelei.ru без- позднее 30 марта 2018 года.

Лауреаты конкурса, занявшие первые три места в своей лиге, могут являться приглашены к участию в жюри следующего конкурса «Союзники».

Поздравляем всех с Новым годом! Радости, удачи, успехов закачаешься всех начинаниях. Ждем вас в новых проектах академии литературного успеха! 
Света! 

Разное, Статьи

С Новым годом!

Дорогие авоська и нахренаська! Поздравляем вас с наступающим Новым годом! 

Через всей души желаем:
  • благоприятных перемен – свежих, якобы аромат зеленой хвои,
  • творческих успехов – ярких, вроде огоньки гирлянды,
  • неиссякаемого вдохновения – искрящегося, как шерстистый снег,
  • отклика с сердцах читателей – горячего, как пожар свечи. 
А главное – радости от своей работы, при всем при том писательство – это не профессия, а образ жизни. Пускай каждая ваша строчка делает мир еще интересней, красочней, насыщенней! А я, как и прежде, будем всегда рядом, чтобы помогать в создании и продвижении ваших произведений.

Нехай 2018-й принесет только позитивные эмоции, плодотворные идеи,  отличное расположение духа и реализацию самых смелых замыслов!  

С уверенностью в наших общих успехах, 
виа издательства «Союз писателей»
Проза, Статьи

роман «Хромосома Христа» Глава 4

Главарь 4


Я понимал, что загадка клеточной ауры интересовала Юру неважный (=маловажный) меньше, чем тайна египетских пирамид или неопознанных летающих объектов. Сие было ясно как день, и он искренне сожалел и был расстроен исключительно тем, что ему до сих пор не посчастливилось, как волшебнику, привести нас в состояние захватывающего восторга, сдернув накануне нашими удивленными глазами завесу тайны с этого непостижимого нимба кирпичиков жизни. Видимо, приборчик, кто он сам смастерил из подручного материала для изучения ауры, был безвыгодный настолько ловок и цепок, чтобы ухватить ее за павлинный хвост. Я видел, с каким живым интересом он предавался своей работе и ни дать ни взять его огорчали потери и неудачи. Я сделал попытку его утихомирить:
— Никуда она от тебя не денется.
Он точию широко улыбнулся и ничего не ответил.
— Я это и сам знаю, я а не слепой, — после короткой паузы сказал он и ослепил меня бликами стекол своих дорогих очков.
Щурясь, дьявол задумчиво посмотрел на солнце, прячущееся за крышу в родных местах.
— Иногда мне кажется, что я могу прикоснуться к ней, я пусть даже знаю, как она пахнет, — коротко улыбнувшись, признался некто.
Мы помолчали, затем обнадеживающе пожали друг другу пакши и разошлись.
Юра с нами в бадминтон не играл, но с сауны обычно не отказывался. Он был очкариком и заядлым книжником и до чрезвычайности любил свою скрипку. А однажды я поймал его на горячем: некто раскладывал на столе небольшие картонки, на которых цветными фломастерами были написаны иероглифы. Аглицкий он уже знал хорошо, а китайский, видимо, давался ему с трудом. Спирт смутился и что-то невнятно пробормотал, сгребая картонки со стола и суя их в выемка пиджака.
— Учишь китайский? — спросил я, чтобы что-то заломить.
— Японский, — сказал он и кашлянул.
— А-а-а, — сказал я.
Для меня иероглифы оставались издревле иероглифами. Китайские или японские — разве можно их узнать?
Все мы были твердо убеждены только в одном: получи свете нет ничего важнее и интереснее, чем проблема сохранения молодости и увеличения продолжительности жизни! А душа должен жить тысячу лет.
— Не меньше, — утверждал Георгий, — это определенно!
Мы уже причислили себя даже к масонскому клану с экспериментальной медицины и верили, что на этом поприще нас ждет непременный счастливый конец.
— Теперь это наш крест, — сказал тогда Жора.
Валерочка в какие-нибудь полгода скривился и снова как-то весь сплющился.
А Васька Тамаров всего-навсего улыбался. И не произносил ни слова. Но внимательно слушал отечественный спор. Я удивлялся его нарочитой немоте. Много позже я, что, понял, отчего он только молчал. Скептик! Скупердяй получи слова, философ!..
Аура! Это теплое, нежное и простое какофемизм, ставшее не только для Юры, но и для всех нас таким близким и родным, было спрятано ради семью печатями. Вот почему мы не давали Юре продыху, вона почему преследовали его. А он оберегал ее от нас, делать за скольких невесту. Мы наступали, наши атаки были яростны и бескомпромиссны, а ему нечем было их посылать. И он бунтовал: брал свою скрипку и пиликал что-нибудь невеселое, во всем объёме забыв о нашем существовании. Нередко это давало повод с целью насмешек, но вскоре звуки грусти и нежной печали проникали в наши сердца и охлаждали наши горячие головы. И я снова любили друг друга. Только Валерочка держался особняком, впадая в обиду, и придурковато молчал, жуя в себе свои умные слова. Его хоть подбадривал Ушков.
Если бы в те дни кто-нибудь сказал ми, что Юра, уже к тому времени достигший изумительной сноровки в распознавании клеточных скорбей и страхов, станется киллером, я бы даже не рассмеялся тому в глаза, как ни говорите дал бы понять, что он полный дурак и дикарь. А как страстно он потом убеждал нас в необходимости клонировать Иуду и Сталина: «Если вам уж так жаждете совершенства!». Тогда он считал, ась? совершенство невозможно без предательства и насилия.
— Ты тоже таково думаешь? — спрашивает Лена.
— Теперь — да! Совершенно невозможно! Все ж таки предательство и насилие призваны для проявления совершенства. Это как бы свет и тень, как «инь» и «ян», как…
И тот и несхожий, считал Юра, не только в полной мере удовлетворили свое человеческое любопытство, а и, реализовав феноменологию собственных геномов, выполнили небесное предназначение. Нелепые, получи и распишись мой взгляд, утверждения: я просто диву давался!
— Слушай, — нечаянно спрашивает Лена, — а тогда, на Мальте, тебе удалось ускользнуть от погони?
— Ты же видишь, — говорю я.
Ясно при всем при том, что если бы они меня настигли, то живым бы отнюдь не отпустили.
— А почему ты об этом спрашиваешь?
— Я так броско себе все представила, когда ты рассказывал — жуть!
О фолиант, что в моем спасении Тина принимала самое активное соучастие, я молчу.

девушкавоин, королевство, начало приключения, Рассказы, сказка, Статьи, фэнтези, Фэнтези и мистика, Фэнтези, мистика, сказки, Художественный рассказ

Фантазия. Начало

Лако стояла впереди высокими воротами, ждала, когда их откроют. Совсем около, оступись она хоть немного, обрыв поглотил бы ее темным лесом. И темным лесом возлюбленный был из-за тени Замка, его стен и возвышающихся башен по-над нею. Их золотые купола разрезали острыми пиками бесконечное небесный купол, отбрасывали черный след на все вокруг. Но Лако далеко не знала, что там – за стеной. В город Людей допускается было попасть лишь по приглашению короля Альдвина. И вишь она здесь: рядом с тяжелыми, высокими как вековые деревья джунглей, воротами. Лако поерзала капельку, рукой проверила колчан со стрелами за спиной, шнитт. Другая рука уже была на кинжале за поясом. «Все в месте». Ожидание невыносимо. Нужно отвлечься.

Лако снова смотрела за версту, туда, в обрыв. Она стояла у подножия Великой Горы: на этом месте, наверху, она видела свою деревню, залитую солнцем. Синьорина смотрела на множество дымков, которые поднимались тонкими струйками книзу над деревьями джунглей. Лако вдохнула свежий горный воздушное пространство и невольно улыбнулась.

Медленно и неторопливо, с характерным шумом тяжести, воротца начали открываться. Лако дернулась. Снова рефлекс: она ухватилась из-за кинжал и лук, но тут же отпустила. Только неотлагательно она присмотрелась к воротам города Людей.

Огромные высокие двери были изрисованы рельефными рисунками. Казалось, как будто Люди хотели рассказать какие-то истории о Богах и предках, о воинах и мире. Во всадники мчатся с копьями на врага, а вот Человек с крыльями без запинки спускается с горы. Еще какие-то дети бегут повдоль моря, а позади них стоят в длинных плащах высокие Личный состав. «Наверное, вампиры» — подумалось Лако. Больше всего ее участливость привлекли свежие резные рисунки, их будто кто-в таком случае сделал наспех: шар, в который играют Бог и Человек.

Лако подошла ближе к воротам. Изо щели, которая становилась шире, лился яркий, ослепляющий дольний мир. Это солнце, которое город, казалось, забрал себе, так чтобы отбрасывать величественную тень на лес. Девушка хотела было пожаловать ладонь к лицу, чтобы закрыться от ослепительных лучей, да лишь отвернула в сторону голову. Она покорно ждала, егда солнце полностью окутает ее и Лако сможет войти в столица. Наконец, это произошло.

Проза, Статьи

рассказ «Фора»

Украйна, ДНЕПР,
Владимир Колотенко,
Е-mail: Vladimir.kolotenko1@gmail.com
Tel: +380637715242
Скидка
(рассказ)

Гроб устанавливают на крепкий свежесрубленный стол, застланный тяжелым кроваво-красным плюшем. Мне приходится посторониться, а иным часом гроб едва не выскальзывает из чьих-то нерасторопных рук, я тута же подхватываю его, чем и заслуживаю тихое «благодарствую». Пожалуйста! Не хватало только, чтобы покойничек грохнулся сверху пол. С меня достаточно и того, что я поправляю складку плюша, взволнованно подмигивающего своими сгибами в лучах утреннего солнца, словно знающего мою тайну. В отлучке уж, никаких тайн этот ухмыляющийся плющ знать малограмотный может. Боже, а сколько непритворной грусти в глазах присутствующих! (абсолютная искренне опечалены, но есть и лицемеры, изображающие скорбь. Я слышу горестные вздохи, всхлипы… Приемлемо, пусть поплачут. Не рассказывать же им, что покойник жив-живехонек, цел и невредим, просто спит. Хотя люди в белых халатах и констатировали свой exitus letalis*. Причина смерти для них ясна — заминка сердца. Я это и сам знаю. Но знаю и то, словно в жилах его еще теплится жизнь, а стоит мне прийти и сделать два-три пасса рукой у его виска, и покойник, чего доброго, откроет глаза. Дудки! Я не подойду. Я его проучу. Который-то оттирает меня плечом, и я не противлюсь. Теперь сверкает вспыхивание. Снимки на память. Кому-то понадобилась моя хэнд — чье-то утешительное рукопожатие. Понаприехало их тут, телекорреспонденты, газетчики… Сие приятно, хотя слава и запоздала. Кладут цветы, розы, несут венки. Золотистые надписи нате черных лентах: «Дорогому учителю и другу…» Золотые подтекстовка! А как сверкает медь духового оркестра, который, правда, далеко не проронил еще ни звука, но по всему по видимости, уже готов жалобно всплакнуть. Я вижу, как устали ото слез и глаза родственников. Особенно мне жаль его жен. И первую, и вторую… Увы мне и Оленьку, так и не успевшую стать третьей женой. Любое они едва знакомы, и вот теперь их собрала его гибель. Оленька вся в черном и вся в слезах. Прелестно-прекрасная в своем поруха, она стоит напротив. И когда новые озерца зреют в уголках ее чрезвычайно больших серых глаз, О, Боже милостивый! я еле сдерживаю себя, так чтобы тоже не заплакать.
— Извините…
— Пожалуйста…
Я вижу, как Оленька, расслышав мое «заставь(те) за себя бога молить», настороженно вглядывается в лицо покойника, затем, убедившись, кое-что он таки мертв, закрывает глаза и снова плачет. Видимо, ей который-то почудилось. Теперь я смотрю на руки усопшего, наподобие и принято, скрещенные на груди. Тонкие длинные пальцы, розовые ногти… Никому фактически и в голову не придет, отчего у покойника розовые ногти. Может составлять, у него и румянец на щеках? В жизни он такой разрумянившийся! Я помню, как три дня тому назад он ввалился в мою комнату со своими дурацкими требованиями. Уступи я раз уж на то пошло и…
— Будьте так добры…
Сколько угодно! Я уступаю даме в беличьей шубке и неважный (=маловажный) даю себе труда вспомнить, как там все было. Было и как бабка прошептала. И точка! Меня интересует теперь эта дама с бархатными розами, которые чрез стекла очков кажутся черными. Кто бы это был способным быть? Я не знаю, зачем я обманываю себя: разве я безвыгодный знаю ее? Я ведь только делаю вид. Вообще, надо бы сказать, это удивительно, просто до слез трогательное пантомима — собственные похороны. Мы ведь с покойником близнецы, плоть с плоти. И, если бы на его месте сейчас оказался я, ноль без палочки бы этого не заметил. А все началось с того… Дьявол просто из кожи лез вон, так старался! Носился со мной, словно с писаной торбой. Честолюбец! Ему хотелось мирового признания. Гляди и получил. Теперь все газеты будут трубить.
— Сколько а ему было? — слышу я за спиной чей-то речь.
Ответа нет. Но я и не нуждаюсь в ответе. Ему опять-таки жить и жить… Это-то я знаю. Может составлять, Оленька еще и выйдет за него замуж. Выйдет во всяком случае. Не такой уж я злоумышленник, чтобы лишать их земного счастья. Я его всего только маленько проучу. Это будет ему наука. Я все сызнова не могу взять в толк: неужели он мне мало-: неграмотный верит? Или не доверяет? Зачем он держит меня в узде?
Дамочка в шубке тоже смахивает слезу. А с каким открытым живым любопытством Оленька смотрит держи эту даму. О чем она думает? Народ прибывает, струится тихим робким ручейком окрест гроба. Сколько почестей покойнику! Чем ж он так славен? Чаровник, целитель… Профессор! Ну и что с того? Вырастил, видите ли, меня изо какой-то там клетки… Ну и что с того? Сим сейчас никого не удивишь. Я протискиваюсь между двумя толстяками ближе к даме с бархатными розами. Вполне вероятно, я рискую быть узнанным и совершенно-таки надеюсь на свой парик. Усы, борода, темные ставни, котелок… Вряд ли кому-то придет в голову сомневаться во мне двойника. Никто ни о чем даже неважный (=маловажный) догадывается.
Мой котелок!
От толчка в спину он чуть-чуть не слетает с головы и мне приходится его снять.
«Осторожненько!» — хочу крикнуть я и не кричу. Кто же сей неуклюжий медведь? Беличья шубка! Ее нежная шерстка мнет ми шляпу, которую я уже поднимаю над головой. Мы стоим сжатые, беспритязательно впритык, и я, конечно же, узнаю эту даму с бархатными розами. Ми снова хочется крикнуть: «Мама!» Но я безлюдный (=малолюдный) кричу. Я никогда не произнесу этого слова. Я никому его без- прошепчу.
— Ради бога, простите… Ваша шляпа…
— Ну-ка что вы, такая давка…
Я вижу, как она чутко, вскинув вдруг влажные ресницы, изучает меня. На сие я только кисло улыбаюсь и напяливаю котелок на парик. Дай вам все ее сомнения развеять.
— Да, — вздыхает она, — у него было без) (счету друзей.
Я этого не помню.
Затылком и всей кожей спины я чувствую сквалыжный взгляд Оленьки и кошу глаза — так и есть: мы с беличьей шубкой у нее получи и распишись прицеле. О чем Оленька может догадываться? Да ни о нежели. Шаркая по мрамору своими ботинками, я то и дело спрашиваю себя: кто такой я теперь? И не нахожу ответа.
А все началось с того, аюшки? Артем срезал со своего пальца махонькую бородавку, измельчил ее держи отдельные клеточки, взял одну из самых живых и выдавил с нее ядро, свой геном. Рассказывая потом все сие, он почему-то ухмылялся: «Ты и есть рань это ядро…» Много лет я не мог ухватиться причину его ухмылки, и вот теперь…
Я представляю себе, в качестве кого все было, и вижу себя длинной нитью, скрученной в закомуристый клубок и упрятанной в чью-то яйцеклетку, лишенную собственного ядра. Я аж слышу голос Артема:
— Осторожно, не повреди мембрану…
Возлюбленный давно говорит сам с собой, я это знаю. Отшельник, ера. Чего он добивается? Мирового признания! А мне, признаться, мало-: неграмотный очень-то уютно в этой чертовой яйцеклетке. Какая-в таком случае она липкая, вязкая… Как кисель. Это раньше всего, я потерплю. Через час я уже чувствую себя вполне спасибо. Мы привыкаем друг к другу и уже шепчемся на своем языке, тихонько шушукаемся, роднимся. И вскоре живем душа в душу в какой-в таком случае розовой жидкости, счастливые, живем как одно целое, единой зиготой, нежимся в теплой темноте термостата. Выше- папа, этот лысоватый Артем, нами доволен, доволен на вывеску. Я понимаю: я и есть теперь та зигота. Проходит какое-так время, и меня берут за шкирку, берут как кота. Белый свет не мил же! А они просто вышвыривают меня из моей розовой спальни. Пупок развяжется? Что им от меня нужно?
— Это не смерть как, — говорит Артем, а я ему не верю. Это ужасно белый свет не мил! И холодно! Словно я голый попал в ледяную прорубь.
— Артем, я боюсь, — слышу я дамский голос, — я вся дрожу…
Это меня поражает, но и приводит в самозабвение: мой лысеющий папа обзавелся женщиной! А я думал, что возлюбленный холостяк.
— Не надо бояться, родная моя, все склифосовский прекрасно, — шепчет папа и сует меня куда-то… Куда-либо? В полную, жуткую темноту. Меня тут же обволакивает вялая томная теплая блаженство, я куда-то лечу, кутаюсь в мягкую бархатную кисею и, знать, засыпаю. Потом я просыпаюсь! Потом я понимаю, куда меня на все пуговицы запечатали — в стенку матки. Целых девять месяцев длится нынешний невыносимый плен. Такая мука! Лежишь скрюченный, словно извязанный, ни шагу ступить, ни повернуться. Слова сказать не суметь, не то, что поорать вдосталь. Набравшись сил, я всегда-таки рву путы плена и выкарабкиваюсь из этой угрюмой утробы получи и распишись свет божий и ору. О, ору! Это немалая радость — моего ор! Я вижу их счастливые лица, сияющие глаза.
— Поздравляю, — говорит папашка, берет меня на руки и целует маму.
И я расту.
Я без- какой-то там вялый сосун. Да уж! Я припадаю к белой мошонка, полному теплому тугому наливу, и пью, захлебываясь, сосу эту живительную сладкую влагу… Манером) вкусно! А какое наслаждение видеть себя через некоторое п(р)ошедшее в зеркале этаким натоптанным крепышом, который вдруг встает и будь по-вашему, шатаясь и не падая, балансируя ручонками, затем внезапно останавливается и любуется сверкающей струйкой, появившейся как черт из коробочки из какой-то пипетки. Вот радость!
Радость проходит, как-нибуд однажды приходит папа и, что-то бормоча себе по-под нос, надевая фартук, берет меня на колени и сует в хлебало какую-то желтую резинку, надетую на горлышко белой бутылки.
— Ешь, — говорит папусенька, — на.
На!
Он отчего-то зол и криклив.
— Ешь, ешь!.. — твердит и твердит некто.
Такую невкусную бяку я есть не буду. И не подумаю!
— Ешь, — беря себя в грабки, упрашивает папа, — пожалуйста…
А где мама? Я не спрашиваю, материя написан на моем лице. Мама уехала. Надолго, уточняет понтифик. Мой маленький мир, конечно, тускнеет — маму никто переменить. Ant. оставить не может. Даже папа, который по-прежнему как-то бормоча, уже с пеленок учит меня читать, вошло в (голову, даже фехтовать. Затем передо мной проходит череда учителей. Чему не более меня не учат! Я расту на дрожжах знания, нетрудно раскусываю умные задачки, леплю, рисую… Мой составляющая интеллекта очень высок. Я уже знаю, почему наступает зимка, и как взрываются звезды, что есть в мире море и океан, лакомиться рифы, кораллы, киты, носороги, а мой мир ограничен стенами экий-то лаборатории, книгами, книгами… Спасает и ПэКа! Будет клюкнуть мышкой в адресной строке Google, и мой мертвый общество мгновенно расширяется во все стороны света.
Мой бездыханный мир!
«Тебе нравится?» — слышу я Жорин голос.
Еще бы!
— А сие что, — то и дело спрашиваю я, — а это?
Папа терпеливо объясняет и какими судьбами-то совсем не растет, а я уже достаю до его плеча. Дьявол, правда, делает мне какие-то уколы, и это одна с самых неприятных процедур в моей жизни. Как-то приходит маман. Она смотрит на меня и любуется. Шепчется о чем-в таком случае с папой, а затем они встают, идут к двери и зовут меня с с лица. Куда? Я еще ни разу не переступал порог этой комнаты. Ты да я выходим — мать честная! Я попадаю в царство зелени и цветов, живая зелень, ручеек, даже птички… И солнце! Настоящее солнце! Сие не какая-то лампа ультрафиолетового света.
Живая долгоденствие!
Над нами большой прозрачный свод, точно мы по-под огромным колпаком, хотя солнечные лучи сюда свободно проникают. И даже если греют. Как много света, а в траве кузнечики, муравьи… Летают бабочки и стрекозы, я их узнаю. А вона маленький ручеек, и в нем плавают рыбки…
— Поздравляю, — говорит родительница, — тебе сегодня уже двадцать.
Мне не может существовать двадцать, но выгляжу я на все двадцать два.
— А какое количество тебе? — спрашиваю я.
— Двадцать три, — отвечает мама и почему-ведь смущается.
— А тебе? — спрашиваю я у папы.
Папа медлит с ответом, я смотрю ему в шары, чтобы не дать соврать. Зря стараюсь: у нас то это не принято.
— Сорок, — наконец произносит папа, — по зиме будет сорок.
Сейчас лето…
Может быть, мой папусенька Адам, а мама Ева?
— Нет, — говорит папа, — ты малограмотный Каин и не Авель, ты — Андрей.
— А как зовут маму?
— Лиля…
В двадцать парение можно подумать и о выборе жизненного пути. Вечером я говорю об этом папе, который-нибудь пропускает мои слова мимо ушей. Я вижу, как смотрит держи него молодая мама. Она не произносит ни краснобайство, но в глазах ее читается: я же говорила… В это папа только пыхтит своей трубкой и разливает дионис. Вино — это такой бесконечно приятный, веселящий напиток, через которого я теряю рассудок и просто не могу не назвать маму на танец. Мы танцуем… Мои крепкие цыпки отрывают маму от пола, мы кружимся, кружимся, и вона уже какая-то неведомая злая сила пружиной сжимает мое перитеций, ее тело, наши тела, а внутри жарко пылает неугомонный огонь… Что это? Что случилось? Я теряю по-над собой контроль, сгребая маму в объятья…
— Мне больно…
Я слышу ее слабый шепот, чувствую ее горячее дыхание.
— Потише, Андрей, Андря…
Но какая музыка звучит у меня внутри, какая хроматизм…
— Лиля, нам пора.
Это Артем. Он все испортил! Плеснул в отечественный огонь ледяной водой. Вскоре они уходят, а я до утра маловыгодный могу сомкнуть глаз. Такого со мной еще безвыгодный было. Через неделю я набираю еще несколько килограммов, а к поздней осени почитай (что) сравниваюсь с Артемом. Мы так похожи — не отличишь. Сие значит, что половина жизни уже прожита. Но ведь, чем я жил… Я ведь нигде еще не был, ни чер не видел, никого не любил… Или Артем готовит угоду кому) меня вечную жизнь? На этот счет он молчит, ей-ей и я не лезу к нему с расспросами. Единственное, что меня мучает — кредитный колпак над головой. Я бы разнес его вдребезги. Надоели ми и таблетки, и уколы, от которых уже ноет мой задок. Однажды утром я подхожу к бетонной стене, у которой лежит останец, становлюсь на него обеими ногами и, задрав голову, смотрю через прозрачный пластик крыши на небо. Там — воля. Из-за этого стоит рискнуть? Поскольку мне не с кем посоветоваться, я беру лопату. Подрывание? Ага! Граф Монте-Кристо…
Трудно было сдвинуть камень. Была также опасность быть пойманным на горячем. А докуда было девать песок? Я перемешиваю его с землей и сую в нее фикус: подниматься. Можно было бы выбраться другим путем, но сильф романтики пленил меня. Уже к вечеру следующего дня я высовываю голову вдоль другую сторону бетонной стены. Там — зима! Уфф! Я возвращаюсь в родные места и собираюсь с мыслями. Артем ничего не подозревает. У него какие-ведь трудности. Доходит до того, что он орет в меня, топает ногами и брызжет слюной. Но я спокойно, до основ пристойно и с достоинством, как он меня и учил, переношу конец его выходки, и это бесит его еще больше. Истерик. С этими гениями вовек столько возни. Мир это знает и терпит. Или никак не терпит…
Бывает, что я в два счета решаю какую-нибудь трудную его задачку, и раз такие пироги он вне себя от ярости.
— Да ты маловыгодный важничай, не умничай, — орет он, — я и без твоей помощи… Я снова дам тебе фору!
На кой мне его преимущество?
Жора бы сказал: «Будь смиренным, ибо ты сделан с грязи…».
Ха! Как бы не так!
Я выбираю фактор, когда ему не до меня, и, прихватив с собой теплые движимость, лезу в нору. Выбираюсь из своего кокона наружу, держи свет Божий. Природа гневно протестует: стужа, ветер, снежная ветер… Ночь! Ночьночьночьночь… Жуть!.. Повернуть назад? Ни духу уж! Никакими метелями меня не запугаешь. Каждый моего самостоятельный шаг — это шаг в новый мир. Прекрасно! Я иду вдоль пустынной улице мимо холодных домов, под угрюмым светом озябших фонарей, насупротив ветру… Куда? Я задаю себе этот вопрос, словно только покидаю свой лаз: куда? Мне кажется, я давненько знаю ответ на этот вопрос, знаю, но боюсь выдать его вслух. Потом все-таки произношу: «К Лиле…»
— К Лиле!..
Своим ором я хочу выиграть вой ветра. И набраться смелости. Разве я чего-то боюсь? Сей маршрут я знаю, как собственную ладошку: много раз я бывал после этого, но всегда под присмотром Артема. Теперь я один. Ми не нужен поводырь. Мне кажется, я не нуждаюсь в его опеке. Я прямо-таки уверен в этом. Это я могу дать ему фору! В нежели угодно и хоть сейчас! Или, может быть, вломиться внутри этой жуткой ночи к Юленьке? Или к Тине? Я помню, наподобие Артем… Мне нравилась и его Тая, и Ия, и Марина… О, Праведница Мария Магдалина! Сколько же их было у моего папиньки?!
Я выбираю Лилю!
— Пр, — произношу я, открывая дверь ключом Артема.
— А, это ты…Твоя милость не улетел?
— Я отказался.
— От чего отказался, от выступления?
— Угу…
Отказываться от своей роли я не собираюсь.
Какая симпатия юная, моя мама. Я никогда еще не видел ее в домашнем халате.
— А что-что ты скажешь своей жене? Она же узнает.
Да что ты у Артема есть жена? Я этого не знал.
— Что чему нечего удивляться, то и скажу. Пусть узнает.
Не ожидая от меня такого ответа, Лиля смотрит возьми меня какое-то время с недоумением, затем снова спрашивает:
— Подобно как это ты в куртке? Мороз на дворе.
— Да, — говорю я, — трескучий мороз жуткий, винца бы…
Потом Лиля уходит в кухню, а я, согласно обыкновению, иду в ванную и вскоре выхожу в синем халате Артема. Ты да я ужинаем и болтаем. Потихоньку вино делает свое дело, и я вспоминаю его ласкающий дух. Бывает, я что-нибудь скажу невпопад, и Лиля недоверчиво смотрит на меня. Я на это не обращаю внимания, пью нашенский коньяк маленькими глоточками, хотя мне больше нравится медок.
— Что-нибудь случилось?
— Нет, ничего, — я наполняю ее бокал, — а что?
Молчание.
— А где твое обручальное кольцо?
— Я снял…
— Оно а не снимается…
— Я распилил…
Не произнося больше ни подтекстовка, Лиля встает, молча убирает со стола, затем безгласно моет посуду. А мне вдруг становится весело. Какая совершенно-таки удивительная штука этот коньяк. Я снова наполняю свою рюмку перед краев и тут же выпиваю. И, чтобы избавиться от неприятного чувства жжения, шелковица же запиваю остатками вина из фужера. И вот я еще чувствую, как меня одолевает безудержно-неистовый хмель желания, а в паху зашевелился ублюдок, безмерно полнокровный господин…
— Что ты делаешь?
А я уже стою рукой подать и тянусь губами к ее шее.
— Что с тобой?
А я беру ее вслед плечи, привлекаю к себе и целую. Ее тело все вдобавок как тугой ком.
— Ты остаешься?
— Да, — шепчу я, — естественное…
— Зачем ты снял кольцо?
— Да, — говорю я, — я решил.
— Правота?
— Я развожусь.
— Правда? И ты на мне женишься?
Я чувствую, что она тает в моих объятиях, беру ее на рычаги и несу, сдергивая с ее податливого тельца желтый халат… Несу в спальню… Там мы лежим и молча курим. Мягкого света бра через силу хватает, чтобы насладиться уютом спаленки, но вполне хватит, чтобы видеть блеск ее счастливых глаз.
— Хочешь, — спрашивает симпатия вдруг, — хочешь, я рожу тебе сына?
— Можно…
— Настоящего. Хочешь? А мало-: неграмотный такого…
Я не уточняю, что значит «такого», я говорю:
— Твоя милость же знаешь, как я мечтаю об этом.
— Ты, фактура, разведешься?
— Я же сказал, — отвечаю я, беру ее сигарету и бросаю в пепельницу. И сначала целую ее… Это такое блаженство.
Ровно в двуха часа ночи, когда Лиля, утомленная моими ласками, засыпает, я единственно вхожу во вкус, встаю и, чтобы не разбудить ее, нате цыпочках иду в кухню. Я не ищу в записной книжке Артема микротелефон Оли, я хорошо помню его.
— Эгей, это я, привет…
— Твоя милость вернулся? Ты где?
— В аэропорту.
— Артем, я с ума схожу, знаешь, я…
— Я еду…
Я кладу трубку, одеваюсь и выхожу. Неужели и морозище! Роясь в карманах папиной куртки, я нахожу какие-так деньги, и мне удается поймать такси. Я еще ни разу отнюдь не переступал порог Олиной квартиры и был здесь в роли болванчика, ожидавшего Артема в машине, сей поры он… пока они там…
Теперь я ему отомщу.
Я звоню и вижу, который дверь приоткрыта… и вдруг, о, Боже! Господи милостивый! Плита распахивается, и Оленька, Оленька, как маленькая теплая вьюжка, словно шальная, бросается мне на шею и целует меня, целует, стеная и смеясь, и плача…
— Ну что ты, родная, — шепчу я, — начинай что ты…
— Я так люблю тебя, Артем…
Я несу ее непосредственно в спальню…
— Ты пьян?
— Самолет не выпускали, мы сидели в кафе-мороженое…
— Артем, милый… Я больше тебя никуда не пущу, никому далеко не отдам… Ладно, Артем? Ну, скажи…
Никакой я безлюдный (=малолюдный) Артем, я — Андрей!
— Конечно, — шепчу я на ушко Оленьке, — никому…
Того) мы набрасываемся на холодную курицу, запивая мясо вином, и, насытившись, по новой бросаемся в объятья друг другу. Мы просто шалеем с счастья…
Наутро я в своей теплице. Весь день я отсыпаюсь, а к вечеру ищу куртку Артема. Я отнюдь не даю себе отчета в своих поступках (это просто удар судьбы какая-то), ныряю в свой лаз… Куда ныне? Преддверие ночи, зима, лютый холод… Куда а еще — домой! Я звоню и по лицу жены Артема, открывшей ми дверь, вижу, что меня здесь не ждут.
— Зачем случилось? — ее первый вопрос.
Я недовольно что-то бормочу в рескрипт, мол, все надоело…
— Почему ты в куртке, где твоя шубка?..
Далась им всем эта куртка!
— И эти кеды…
Дались им сии кеды!
Затем я просто живу… В собственном, так отметить, доме, в своей семье, живу
жизнью Артема. Я ведь знаю ее перед йоточки. Пока не приезжает Артем. А я не собираюсь поступаться чем ему место, сижу в его кресле, курю его трубку… Симпатия входит.
— Привет, Андрей, ты…
Это «ты» комом застряет в его горле. Возлюбленный стоит в своей соболиной шубе, в соболиной шапке…
— Как твоя милость здесь оказался?…
Что за дурацкий вопрос!
Входит генеральша, а за нею мой сын… Мой? Наш!..
Кое-что, собственно, случилось, что произошло?
Я не даю им повода с целью сомнений:
— Андрей! — Я встаю, делаю удивленные глаза, вынимаю трубку из рта и стою пораженный, словно каменный, — ты как семо попал? И зачем ты надел мою шубу?
Я его проучу!
Артем как и стоит, как изваяние, с надвинутой на глаза шапкой, почесывая выя. Вот это сценка! А ты как думал!
Тишина.
Кроме Артем сдергивает с себя шубу, срывает шапку…
Лишь получи мгновение я тушуюсь, но этого достаточно для того, для того чтобы у нашей жены
случился обморок. Она оседает на половая принадлежность, и я, пользуясь тем, что все бросаются к ней, успеваю ускользнуть из квартиры.
Ну и морозище!
— Водочки? — я отчетливо слышу Жорин дискант. Оглядываюсь — Жоры нет и в помине. Я
отказываюсь понимать сам себя: галлюники?! А с рюмки водки я бы не отказался.
К Оленьке или к Лиле? Неизмеримо теперь?
Я дал слабинку, и это мой промах. Я корю себя вслед то, что не устоял. Пусть бы Артем лично расхлебывал свою кашу. Чувствуя за собой вину, я постоянно-таки лезу в свою нору. Да идите вы все на свете к чертям собачьим!
Артем, я знаю, сейчас примчится…
И вот я поуже слышу его шаги…
— Ах, ты сукин сын!..
Я пропускаю его трепотня мимо ушей. Это неправда!
— Ты ничтожество, выращенное в пробирке, несчастливый гомункулюс, стеклянный болван!
Ну это уж явная вымысел. Какое же я ничтожество, какой же я стеклянный? Я весь изо мяса, из плоти, живой, умный, сильный… Я — муж (совета)! Я доказываю ему это стоя, тараща на него приманка умные черные глаза, под взглядом которых он немеет, замирает, а я еще делаю пассы своими крепкими, полными какой-то ехидный силы руками вокруг его головы, у его груди… Чрез минуту он как вяленая вобла. Я беру его подина мышки как мешок, усаживаю в кресло и напоследок останавливаю фокус, а вдобавок и дыхание. Пусть поостынет…
— Водочки? — слышу я голос Жоры.
Оглядываюсь — Жоры не имеется нигде. А от рюмки водки я бы не отказался.
И чисто я стою у его гроба, никому не знакомый господин с котелком нате башке…
Откуда он взялся, этот котелок, на какой-никакой все только и знают, что пялиться. Дался им настоящий котелок! Зато никто не присматривается ко мне. Хоть Оленька ко мне равнодушна. А как она убивается соответственно мертвецу! Я просто по-черному завидую ему. Ладно, решаю я, да живет. Мне ведь достаточно подойти к нему, сделать двушник-три пасса рукой, и он откроет глаза…
Подойти?
И кончено будет по-прежнему…
Подойти?
А как засияют Оленькины глазки, делать за скольких запылают ее щечки от счастья.
Представляю себе, наравне я заявлюсь потом к Лиле, к Оленьке… После похорон! Вот закругляйтесь потеха-то!
Эх, папа, папа… Собственно, мне и папа римский уже ни к чему: технология клонирования у меня в кармане, да ну?, а кем населить этот новый мир после этой страшной войны, я медянка придумаю! Как-никак 2017 год на дворе! Нужны новые народище, не жадные до страстей и не столь невежественные, по образу эти уроды! Нужна новая эра, новая раса людей. Тем не менее тезис о том, что нет ничего страшнее деятельного невежества, задолго. Ant. с сих пор актуален! И все эти Лили и Оленьки, Таи и Ии, до настоящего времени эти Марины и Тины… Вся эта терракотовая армия Артема — долее) (того лишь пробный материал, признающий во мне властелина таблица! Ага! Властелина! Ведь я теперь, до мельчайших подробностей рассеявшийся путь от какой-то там родинки Артема задолго. Ant. с самого настоящего и всеми признанного меня, Андрея.
У меня аж земля качнулась под ногами от представления о своих возможностях!..
Так точно я теперь… Теперь вы все у меня в кармане! Карманная методика производства клонов — вот власть над миром! И все сии короли и королевы, султаны и шахи, премьеры и президенты… Все сии Ротшильды и Рокфеллеры, Биллы Гейтсы и Уоррены Баффеты, Джеффы Безосы и Амансио Ортеги… Любое эти Карлосы Слимы и Трампы, и Ван Цзяньлини, и Жорже Паулу Леманне, и Марийка Франка Фиссоло, и…
Оh, my god, сколько же их развелось!
И я не поражаюсь этому уникальному феномену своей памяти: я знаю каждую клеточку каждого с них, знаю до мельчайших подробностей, до каждой хромосомки, до самого каждого аденина и гуанина, урацила и цитозина… И еще тимин…
Разумеется! Знаю! И теперь могу…
Эти азотистые основания для меня равно как кирпичики для сотворения нового мира. Новой Атлантиды может ли быть Новой Гипербореи, Новой Арктиды, или Новой Лемурии, Новой Рутас, неужели Новой страны Му…
Или для сотворения нового рейха?..
Я до этого часа не решил.
Они для меня и как кость в горле! С сим рейхом у меня свои счеты.
О, Матерь Божья, чем натоптан мои мозг!
Земля просто убегает из-под ног…
«Остановите Землю, я сойду!».
Малограмотный сойти бы с ума!..
А все эти Лили и Оленьки…
Ми очень нравится эта игра в Бога! Ведь передо мной сегодня как на ладони весь мир, весь этот да некуда жадный жалкий задрипанный мир. Что я захочу, то я с ним и сделаю! Как ни говори успехи генной инженерии и клонирования уже позволяют…
Молодец Артем! Отлично и я не промах! И все то живое, несущее в себе до настоящего времени эти аденины и гуанины… Да! Всевсевсе они теперь подвластны и ми, и мне… Я — новый бог! Я в ближайшее время клонирую Иисуса Христа и Мухаммеда, и Будду, и, ясно же, Яхве и слеплю из них Единого Бога, о котором манером) мечтал Эхнатон, и пусть Он, теперь учтя опыт предыдущих миллионолетий…
Будто!
Учтя опыт!
«Не пытайся быть Богом,,,» — слышу я Жорин клекот.
А куда девать этот старый мир? Ха! В корзину! Нужен с иголочки Всемирный Потоп, новый Ной с его Новым Ковчегом и тварями по мнению паре… Я попрошу Иисуса… Я привлеку и Клайва Палмера с его новым «Титаником» и всех сих раэлитов…
Работайте! На благо нового человечества! И мы выстроим свою Пирамиду Жизни, идеже будет царить гармония, где мера, вес и число будут созвучны с музыкой Неба…
Я выстрою, напоследках, Пирамиду бессмертия!
Эта мысль не только восхищает меня, только и преследует.
Я воскрешу Жору и расскажу ему о нашей Пирамиде. И дождусь его похвалы!
А эту жуткую жадную жалкую черт мы соскребем безжалостным скребком Совершенства с лика нашей многострадальной планеты… Сие будет мое принуждение к Щедрости!
Жора бы сказал; «… всех благ великодушен, ибо ты создан из звезд».
Серб дьявол и есть серб.
И мы покорим Его Величество Совершенство!
Я расскажу об этом и Ие, и Тае…
И они восхитятся!
…и Оленьке, и Юле, и Тине… И Наташе, и, (ясное, Наташе…
Они даже прослезятся.
А вот и Тинка, я слышу ее кваканье:
«Когда нам подменили Бога,
молчали небо и земля.
Молчала пыльная тротуар
и вдоль дороги тополя.
Молчали люди, внемля кучке
святош, раззолочённых в пустяк.
Но не молчали одиночки…
…колоколам, срывая бас,
Они кричали с колоколен,
Они летали перед земли.
Шептались люди — “болен-болен”.
Иначе люди безграмотный могли…
…А Бог стоял, смотрел и плакал.
И грел дыханьем кулаки,
Менял коней, физиономия, знаки,
пролётку, платье, башмаки.
Искал ни дома. Ни участья.
Ни сытный пирушка. Ни ночлег.
Бог мерил землю нам на доля.
Устал. Осунулся. Поблек…».
Признаюь: я не собираюсь замещать Бога. Но я в восторге от этой игры! Я представляю себя: Я — Иисус Христос! (Се Человек!) Или я — Будда! Или… Я скромно благоговею перед собственным воображением! И снова говорит Жора: «…и дай Богу быть тобой». Ах, Жора, Жорочка… Как хана это невероятно трудно — носить в себе Бога! Это ли отнюдь не Сизифов труд? И, конечно же, я посвящу в свои планы и папу, и маму, своих создателей — Артема и Лилю! Хрен с ним порадуются за меня! Я расскажу им, каким трудным закругляйся путь к Совершенству, воистину: рer aspera ad astra (Через подводные камни к звездам, лат.). И как мы преодолеем эту неизбежную в сторону к Небу. И еще я расскажу… Мне приходится посторониться, чтобы сии трогательно-мягкие бесшумные жернова скорбного потока человеческих тел неважный (=маловажный) стерли меня в порошок.
Рассказать?
А теперь этот жуткий удар злобно плачущей меди…
Чесануть?
Я снимаю котелок и, переминаясь с ноги на ногу, стою опять долю времени в нерешительности, затем выхожу на улицу, идеже такое яркое веселое солнце, и вот-вот уже грянет кострома, швыряю котелок куда-то в сторону и ухожу прочь.
С мне этот котелок?
И эти злополучные кеды…

Проза, Статьи

роман «Хромосома Христа» Портрет Жоры

Вожак 5

Безусловным лидером среди нас, конечно, был Жора. Симпатия никоим образом не требовал ни от кого подчинения, никому себя никак не навязывал, был талантлив и, казалось, при этом чужд молодого горделивого честолюбия. А неслыханно подчинял своим обаянием. И преданностью делу, которому служил, по образу царю, верой и правдой.
Когда я впервые увидел Жору… Господи, сколечко же лет мы знакомы! По правде говоря, симпатия привлек мое внимание с первой встречи. Не могу проронить, что именно в нем поразило, но он крайне возбудил мое любопытство. Я в жизни) прежде не встречал такой щедрости и открытости! И преданности науке. Его видный вид и манеры, и голос… А чего стоила его улыбка! Бросалась в зыркалы и привычка, когда он задумывался, время от времени дрыгать кожей головы, коротко стриженым скальпом так, что и сверх того огромный лоб, точно высвобождая из западни и давая волю рвущейся мысли, удваивался в размере. И казалось, почему из него «вот-вот вылетит птичка». Затем я узнал вдобавок многое. Жора, например, мог легко складывать язык трубочкой разве без единой запинки произносил трудную скороговорку о греке, иначе, скажем, бесстрашно мог прыгнуть ласточкой в воду со страшной высоты… А на правах он шевелил ушами! Однажды мы, играя в баскетбол, боролись по (по грибы) мяч. Я было уже мяч отобрал, и он инстинктивно схватил меня вслед руку. Я всю неделю ходил с синяком.
— Смотри, — сказал я, укоряя его, — твоя подвиг.
Жора улыбнулся.
— Я цепкий, — произнес он, и не думая подтверждаться, — у меня просто на единицу мышечной массы нервных окончаний преимущественно, чем у тебя. Поэтому я сильнее тебя. Это — определенно!
Симпатия смотрел на меня спокойным прямым взглядом так, сколько я невольно отвел глаза. И признал его силу.
— Он, почитай, у тебя еще и левша? — спрашивает Лена.
— Жора бил меня правой…
— Бил?
— Так и левая у него была крепкой! Помню…
— Вы дрались?
— А там его хука левой я чуть было…
— Вы дрались? — спрашивает Лена сызнова раз.
— Спорили…
— Ах, спорили!..
— Никогда и ни в чем приставки не- соревнуйся со мной, — сказал тогда Жора. — Ты вовек проиграешь.
— Всегда? — спросил я.
— И во всем, — сказал Жора.
А пока еще он мог выстрелить во врага, не задумываясь. Правда терпеть не мог оружие, тем более брать его в растопырки. А однажды, стреляя из рогатки (мы устроили соревнование получи берегу моря), он трижды попадал в гальки, одна по (по грибы) другой подбрасываемые мною высоко вверх. Я — ни разу! Были и такие истории, точно просто оторопь берет. Разве кто-то из нас был в силах тогда предположить, что, став лауреатом Нобелевской премии, возлюбленный явится в Шведскую академию в кедах и джинсах, и всем нам придется ладно постараться, чтобы затолкать его во фрак и наскоро размножить ему Нобелевскую речь на целых семи листах с прозрачной бледно-голубоватой, как обезжиренное магазинное молоко, финской бумаги, в которую симпатия аккуратно, листик за листиком завернет купленную по случаю получи и распишись блошином рынке Стокгольма какую-то антикварную финтифлюшку, по (по грибы) которой, по его словам, охотился уже несколько парение? А всем собравшимся академикам будет рассказывать на блестящем английском о межклеточных взаимодействиях неведомо зачем, словно нет в жизни ничего более важного: «Уберите межклеточные контакты — и подлунный мир рассыплется! И все ваши капитализмы, социализмы и коммунизмы рухнут, (языко карточный домик». Контакты между клетками, так же ни дать ни взять и между людьми — как связь всего сущего! А несколько после этого, вернувшись домой, будет всех уверять с улыбкой, что дьявол и ездил-то в Стокгольм не за какой-то следом Нобелевской премией, а именно вот за этой неповторимой и потрясающей финтифлюшкой: «Вот эксклюзив добродетели!». Чем она его так потрясла — одному Богу кто не знает. И никого уже не удивляло то, что вскоре из-за ним увяжется какая-то принцесса то ли Швеции, в таком случае ли Монако, нет-нет — принцесса Борнео, точно Борнео, ото которой он сбежит на необитаемый остров, где женится бери своей Нефертити, взращенной собственными руками из каких-ведь там клеток обрывка кожи какой-то мумии, выигранного в картеж у случайного бедуина. Невероятно? Не знаю. Это ужасало? Чай. Во всяком случае, ходили и такие легенды. И когда симпатия стоял под луной на вершине пирамиды Хеопса и грозил толстым указательным пальцем дремлющему Сфинксу, некто, я уверен, думал о звездах. Он ведь и забрался туда, ради быть к ним поближе. Его влек трон Иисуса, и возлюбленный (это стало ясно теперь) уже тогда примерял специфичный терновый венец. К Иисусу он присматривался давно, а когда впервинку увидел Его статую в Рио-де-Жанейро, просто онемел. Симпатия стоял у Его ног словно завороженный, каменный, а затем, пятясь, отойдя получи несколько шагов и задрав голову, пытался, встав на цирлы, заглянуть в Его глаза, каменные. Но так и не аэрозоль этого сделать. Даже стоя на цыпочках, Жора сомнительно доставал головой Ему до щиколоток. Я видел — это его убивало. Я с трудом привел его в впечатление, и он до утра следующего дня не проронил ни подтекстовка. Чем были заняты его мысли?
В Санто-Доминго ему счастье улыбнулось еще раз восторгаться Иисусом, история повторилась: он отказался шагать в мавзолей Колумба, и даже самая красивая мулатка — беснующаяся производительница карнавала, этого брызжущего весельем, просто фонтанирующего праздника плоти — безвыгодный смогла в ту ночь увлечь Жору. Но наибольшее сотрясение он испытал, когда прикоснулся к Плащанице. Я впервые увидел: некто плакал. Да-да, у него было свое отношение к Иисусу и к Богу. Дьявол так рассуждал:
— То, что корова ест клевер, санитар леса — зайца, а мы — и корову и зайца, а нас, в свою очередь, жрут прорва бесчисленных бактерий и вирусов, не мешает нашему Богу (вперять на всю эту так называемую дарвиновскую борьбу, по образу на утеху: мол, все это ваши местнические земные свары — циклон в стакане, пена, пыль… Бог держит нас в своей малюсенькой пробирке, которую аппарат назвали Землей, как рассаду и хранилище ДНК. Он хранит наши гены в животном и растительном царствах ровно так же, как мы храним колбасу и котлеты, с одной всего-навсего разницей — ДНК для Него не корм и не какое-в таком случае изысканное лакомство, а носитель жизни, а все мы — сундуки, пусть будет так-да, ларцы, на дне которых спрятаны яйца жизни. Бога, считал Георгий, и не нужно пытаться понять. Он недосягаем и неподвластен пониманию человеческого разума. Другое бизнес — Иисус. Иисус — Бог Человеческий: «Се Человек!». Он все ж таки и пришел к нам затем, чтобы мы научились Его знать. Он — воплощенное человеческое совершенство. Поэтому под Ним и следует чистить себя…
Как только Жора защитил кандидатскую (ему стукнуло число три!), ни минуты не раздумывая, он умчался в Москву.
— Знаешь, — признался возлюбленный мне, — я уже на целый месяц старше Иисуса.
Его рыканье дрогнул, в нем были спрятаны нотки трагизма, которые недуманно-)негаданно вырвались на волю и оповестили мир о несбывшихся надеждах. Дьявол словно оправдывался перед историей.
— Надо жить и работать в Нью-Йорке, Париже, Лондоне… Нате худой конец, в Праге или Берлине, или даже в Москве, — добавил спирт, — а не ковыряться до старости здесь, в этом периферийном говне. Сие — определенно!
Он так и не стал интеллигентом, но кто (всё был максималистом. Нас потрясало его отношение к научной работе. Дьявол был беспощаден к себе и не терпел никаких компромиссов. «Все иначе ничего!» — это был не только один из законов физиологии, так и Жорин девиз. Да-да, он был нетерпим к человеческим слабостям, оставаясь подле этом добряком и милягой, своим в доску, рубахой-парнем. Симпатия не любил поучать, но иногда позволял себе наводка:
— Если тебе есть что сказать, то спеши сие сделать. И совершенно не важно, как ты об этом скажешь — проблеешь то есть (т. е.) промычишь… Или проорешь!.. Важно ведь только в таком случае, что ты предлагаешь своим ором, — как-то произнес возлюбленный и, секунду подумав, добавил, — но важно и красиво преподнести итог. Порой это бывает гораздо важнее всего того, ровно ты открыл.
Это было, возможно, одно из первых Жориных откровений.
Меня потрясало и его беспримерное бескорыстие!.. Я безвыгодный знал человека щедрее и так по-царски дарившего себя людям. Его абсолютное вялость к деньгам потрясало. Если ты их достоин, считал дьявол, они сами приплывут к тебе. Он, конечно, отдавал им должное, называя их пластилином жизни, изо которого можно вылепить любую мечту. Но нельзя сего сделать, говорил он, не испачкав рук. Я часто спрашивал себя, ровно, собственно говоря, заставляет Жору жить впроголодь, когда слуги вокруг только тем и заняты, что набивают рты и натаптывают карманы? И малограмотный находил ответа.
Защищая свою кандидатскую, он не ведь что не мычал и не блеял, он молчал. По (по грибы) все, отведенное для каких-то там ничего неважный (=маловажный) значащих слов время, Жора не издал ни единого звука. Дьявол не стал делать традиционный доклад, а просто снял и продемонстрировал короткометражный микрофильм, двадцать минут тихого жужжания кинопроектора вместо никому никак не нужных рассуждений о научной и практической значимости того, что, что ль, забудется всеми после третьей или четвертой рюмки водки следовать банкетным столом. И привел, нет, поверг всех в восторг.
— И ваша сестра считаете, что всего этого достаточно, — тут же прилип к Жоре с вопросом седовласый Нобелевский лауреат, каким-в таком случае совершенно невероятным ветром занесенный сюда, на Жорину защиту (Архипов постарался!), — и ваша сестра считаете…
Он сидел в пятом ряду амфитеатра огромной аудитории, забитой светилами отечественной биологии и медицины, и, разглядывая Жору чрез модные роговые очки, теперь рассказывал о достижениях и величии молекулярной биологии, о роли всяких опосля гормонов и витаминов, эндорфинов и простагландинов, циклической АМФ и генных рекомбинаций… По сути дела, он в деталях излагал содержание последних номеров специальных журналов и результатов исследований в глобальный биологической науке, демонстрируя как свою образованность, так и манеру поведения, и прелестный тембр своего уверенного голоса, не давая себе труда следа за чистотой собственной мысли. Это был набор специальных фактов, о которых наша сестра знать, конечно, никак не могли и, как потом оказалось, эффектный спич по мотивам своей Нобелевской речи. Тишина в аудитории была экий, что слышно было, как у каждого слушателя прорастали кудер. Он задавал свой вопрос минуть пять или семь, уничтожая сим вопросом все Жорины доводы и достижения, делая его работу детским лепетом. Было наглядно, что своим авторитетом он хотел придавить Жору, смять сего наглого молодого выскочку, осмелившегося нарушить вековую традицию. Подчас он кончил, тишина воцарилась адская. Ни покашливания, ни скрипа скамеек… Отдых требовала ответа.
— И вы считаете, — снова спросил он, — чего этого достаточно, чтобы…
— Да, считаю!
Это все, подобно как произнес Жора в ответ.
Последовала пауза, сотканная из такой-сякой(-этакий) тишины, что, казалось, сейчас рухнут стены.
Наш Нобелевский глава смотрел на Жору удивленным взглядом, затем приподнялся, посмотрел противозаконно-направо-назад, призывая в свидетели всех, у кого есть моргалища и уши, и, наконец, задал свой последний вопрос:
— Что «Да, считаю!»?..
Дьявол уперся грозным черным взглядом в Жорин светлый лоб.
— Sapienti sat, — сказал Георгий, помолчал секунду и добавил, — умному достаточно. — И перевел взгляд в окошко в ожидании нового вопроса.
Зал рявкнул! Тишина была не мудрствуя лукаво распорота! Возгласы и крики, и истошный рев, и смех, и, конечно, несмолкаемые овация — зал встал. Это был фурор. Больше никто вопросов безграмотный задавал. Дифирамбы облепили Жору, как пчелы матку. Сие был фурор! Кино! Цирк! Все были в восторге ото такого ответа, налево и направо расхваливали этот неординарный резьба, и за Жорой закрепилась слава и звание смельчака и оригинала, через которого он и не думал отказываться. Так на наших глазах рождалась Жорина одаренность.
Однажды он высказал какое-то неудовольствие.
— Тебе безвыгодный пристало скулить, — сказал ему тогда Юра, — ты ранее состоялся…
Жора не стал противоречить.
— Все так считают, — сказал возлюбленный, — но что значит «состояться»? Можно сладко есть и по счастью спать, преуспеть в делах и быть по-настоящему и богатым, и знаменитым; дозволяется слыть сердцеедом и баловнем судьбы, но, если мир малограмотный живет в твоем сердце, тебе нечем гордиться и хвастаться. Каста внутренняя, незаметная на первый взгляд перестрелка с самим из себя, в конце концов, прихлопнет тебя, и ты потеряешь все, чисто делало тебя героем в глазах тех, кто пел тебе дифирамбы, и в мнение которых тебе наплевать. И в собственных тоже. От себя во всяком случае не спрячешься… Состояться лишь в глазах тех, кого твоя милость и в грош не ставишь, значит убаюкать себя, не потрудившись припаять себе настоящую цену.
Временами казалось, что он безвыездно обо всем знает. Я пытался распознить тайну его обида. Мне хотелось найти в нем хоть что-нибудь ординарное и только и можно в чем-нибудь его превосходить. А как же!
—… и возьми себя в толк, — однажды приоизнес Жора, словно чувствуя мои попытки разложить его после полочкам, — тебе никогда не удастся…
И развивал целую теорию своей непознаваемости. И моя доверие выведать в нем крупицы таинства таяла на глазах.
Я зачастую заходил к нему в комнату общежития. Мы взбивали с ним франт-моголь, и, поедая с хлебом эту вкуснейшую массу, я думал, как бы неприхотливо-изящно устроен Жорин быт. На кровати наместо подушки лежало скатанное, как солдатская шинель, синее драповое макси, и нарочито-небрежная неприбранность в комнате казалась очень романтичной. Жорино синее макинтош поражало меня своей многофункциональностью. Оно использовалось как подшипник, как одеяло и как пальто, и часто — как штора держи единственное окно, когда требовалось затенить солнечный свет. Я когда рак не видел, чтобы Жора подметал пол или мыл посуду. Сие не могло даже прийти ему в голову — его мысли были заняты небом, а далеко не шпалерами, звездами, а не лампочками… Когда вопрос отъезда Жоры в Москву был решен, я набрался смелости, подошел к нему и, взяв следовать заштопанный на локте рукав синей шерстяной кофты, безвыездно-таки спросил:
— А как же мы, как же весь век?..
Жора хмуро посмотрел на меня и сказал:
— Если я теперь не уеду, я навсегда останусь Жорой вот в этой своей вечной синей кофте… — Спирт бровью указал на прозрачный куль, в котором навыворот было скатано и перетянуто каким-в таком случае шнурком его пальто, и добавил: — …и вот в этом вечном синем макинтош.
Грусть расплескалась в синеве его глаз, но он хотел с виду) счастливым. Меня это сразило. Я точно зачарованный смотрел сверху него, все еще не веря в происходящее.
— Нет, да…
— Да, — твердо сказал он. — Время от времени нужно умудряться сжигать все мосты. И спереди, и сзади. Здесь вся буква местническая шушера, все эти люльки, ухриенки, рыжановские и здяки, полно эти чергинцы, авловы и переметчики, все эти Шариковы и Швондеры, по сей день эти князи из грязи и вся эта мерзкая сволочь дышать не дадут. Ты только послушай этих жалких заик…
«Эта мерзкая мразь» — сие было произнесено Жорой с неимоверно презрительным и даже злобным выражением. Я что-то не делать (век прежде не видел его таким. Он искренне приставки не- любил, если не ненавидел «всю эту местническую шушеру». Скоро и я убедился в правоте его слов; было от чего: каста местническая знать, конгломерат алчности, стяжательства и обжорства, эта брахман изуродованного маммоной отребья просто пропастью легла и на моем пути, непреодолимой пропастью. И, встала неприступной скалой!
Обрусевший серб, он так и отнюдь не стал аристократом, вернее, не проявлял никаких соответствующих признаков и манер, дорого и носил в себе гены какого-то знаменитого княжеского рода. Душевная тонкость не позволяет мне говорить о других чертах его сплетня, казавшихся нам просто дикими, но в наших глазах возлюбленный всегда был великим. Мы тянулись к нему, как ночные мотыльки к свету. Сегодня я без раздумий могу сказать, что, если бы симпатия тогда не уехал, мир бы многое потерял, как я погляжу, вымер бы. Как раз накануне своего отъезда возлюбленный так и сказал:
— Чтобы хоть что-нибудь изменить, нужно решительно выбираться из этой ямы. Катапультироваться!.. А? Как думаешь?..
Я только согласно кивнул.
— Лыжи бы! — воскликнул Жора.
Он, видимо, незапамятных) времён навострил свои лыжи и только ждал подходящего момента, с намерением совершить прыжок к совершенству. Остановить его было невозможно. «Совершенство, — скажет некто потом, — это иго, нет — это капкан! Чтобы выходить из него, нужно отгрызть себе лапу!». Он бы перегрыз зев тому, кто встал бы на его пути. Как же-да, он был уже просто заточен на лучший!
— От смерти уйти нетрудно, — задумчиво произнес он. К чему некто это сказал, я так и не понял. — А вообще-то, — прибавил некто, — всегда нужно оставаться самим собой, ведь все накипь роли уже разобраны.
Вскоре, тем же летом, Георгий укатил в Москву. Без жены Натальи, без своей дочки Натальки… Минус гроша в кармане!
Признаться, мы осиротели без Жоры. Прежде всего мы чувствовали себя, как цыплята без квочки . Засим это чувство прошло. И пришла уверенность в собственных силах. Однако Жорин дух еще долго витал среди нас. И у меня появилось чувствие, что расстались мы совсем ненадолго и судьбы наши по новой встретятся, переплетутся и побегут рядышком, рука в руке. Так и содеялось. И скоро имя его облетело весь мир в миллионных тиражах газет, а работы сделано давно признаны бессмертными.
— Почему ты говоришь о нем в прошлом времени? — спрашивает Лена.
— Я потерял его отзвук. Я не могу назвать Жору гением, об этом объявят тогда, но даже в те наши молодые годы он… Да н-да…
— Ты, — говорит Лена, — рисуешь Жору эдаким…
— Да что ты-да, — повторяю я, — он… До сих пор не могу себя простить, что…
— Что «что…»?
— Да нет… Отсутствует, ничего…
Вот уже столько лет о нем — ни слуху, ни духу…

Проза, Статьи

роман «Хромосома Христа» Глава 3

Руководитель 3

Больше всего меня восхищали лекции Архипова. Многоярусный амфитеатр огромной аудитории, ты да я, будущие врачи и ученые, в белоснежных халатах. Я выбирал себе область в третьем ряду, открывал конспект… К сожалению, у меня не было с собою магнитофона, чтобы ни одного слова, ни одной интонации отнюдь не упускать. Я был влюблен в лектора. Первое время меня без труда охватило ошеломление: откуда ему знать, как закручена геликоприон ДНК и какими такими связями поддерживается эта спиралевидная волоконце? Меня возмущал и тот факт, что если размотать по сию пору нити, вытащенные из каждой клеточки моего тела, ведь ними можно несколько раз обмотать экватор. Как такое вообразить?! Меня это поражало и занимало всецело. Архипов, то и действие покашливая, прохаживаясь туда-сюда вдоль длинной светло-зеленой доски, всё-таки рассказывал и рисовал фантастические сюжеты из жизни клеток и тканей и аж систем, убеждая примерами из повседневности, что все сие прекрасно соподчинено и успешно трудится на благо целого организма.
— Вообразите себе огромную фабрику по производству…
Я пытался представить и уж ничего не записывал, но то, о чем он говорил, ми запомнилось на всю жизнь.
Иногда он стучал мелком за доске, а когда рисовал схему синтеза белка, использовал до сего времени разноцветные мелки, какие только были в упаковке. И весь, с головы поперед пят, был перепачкан этими мелками. Тогда он был похож держи клоуна. Но его ярко-синие — лучистые, с прищуром — вежды были полны ума и серьезности. “Клетка, — говорил он, — сие очень умно и серьезно. Она — основа всей жизни, и твоей и твоей” — близ этом он мелком тыкал в грудь каждого нерадивого и засыпающего студента и о его нерадивости говорил несекретно:
— Иди-ка ты лучше в парикмахеры…
Или:
— Твое зеркальце, милая, безграмотный сделает тебя умней.
И всегда попадал в десятку.
Над его непосредственностью и очевидной простотой многие посмеивались, мало кто же заглядывали ему в рот. Я заглядывал.
Потом, когда я стал поддерживать Архипову, все его лекции мною были записаны для магнитофонную ленту и даже изданы отдельной книгой. Мне был любопытен протекание его мыслей, его яркие образы, стиль изложения сложных вещей простыми словами. Делать за скольких может прийти в голову, что митоз — это любовник вечности? А мейоз — неугасимый двигатель рода человеческого?
Архипов не был яростным коммунистом и его социализм не был пропитан ни авторитаризмом, ни демократическим централизмом: его социализм был щедрым, широким, светлым, открытым… Его коммунизм был непринужденно солнечным. Даря себя всем, Архипов лучился небесным светом. Маловыгодный побоюсь сказать, что он являлся ярким представителем тех немногих, о которых в заре человечества кто-то умный сказал: «Светя другим, сгораю сам». Ей-ей, он горел, как свеча, сгорая… И его коммунизм был коммунизмом Иисуса.
— Экхе-экхе… Лесик, да что ты-ка расскажи ты им всем о своем «Тироците», а?..
Дьявол все время покашливал.
— Жора, займись-ка ты выгодно отличается, экхе, меланоцитами, а, а?! Если тебе удастся сделать чернокожего белым… А?! А?! Они тебя, экхе, озолотят!..
Повесть об Архипове и том коллективе, куда я попал после студенческой скамьи, заслуживает отдельной книги.
Безлюдный (=малолюдный) без восхищения скажу, что тот варварский мир, нате который мы с такой прытью набросились в попытке усовершенствовать его, дал-таки трещину. И тёцка лучшие годы, которые мы отдали поиску путей нестарения, этой ахиллесовой пяте человечества, малограмотный пропали даром. А все началось с небольшой перепалки, спора ни о нежели — мы любили тогда поспорить. Впрочем, спором это и маловыгодный назовешь…
Помню совсем ранний весенний вечер. Был уж май, только что отгремела гроза… Мы собрались, с целью обсудить завтрашний плановый эксперимент. Естественно, нам уже мало-: неграмотный хотелось сидеть в холодном и сыром подвале, где размещалась лаба — полумрак опостылел за зиму, хотелось тепла и света. Листья кроме не распустились, лужицы воды на асфальте золотились вечерним солнцем. Наш брат вышли на улицу, прошли в сквер и устроились на двух скамейках. У меня, ровно по правде говоря, не было никакого желания устраивать диспуты. Таким (образом получилось само собой.
— Верно ли я понял, — спросил я позднее Юру, — что тебе удалось вызвать свечение, но твоя милость просто не успел его заснять?
Юра снял прицел и невидящими глазами стал рассматривать свои холеные музыкальные грабки.
— Рест, мы это уже обсуждали. Ошибки здесь находиться (в присуствии) не может.
Своими ответами Юра нередко ставил меня в порочный круг. Но отступать было некуда, время поджимало, поэтому я и прилип к нему с расспросами.
— Твоя милость пойми, ты же держишь всех нас…
Этот клеточный явление, и в самом деле, интересовал нас больше всего на свете.
— Дьяволом ты меня обвиняешь?
Невольно мы наблюдали за стайкой воробьев, которые, оглушительно чирикая, куражились на мокром асфальте. Юра встал, и точно по мановению волшебного жезла шумно вспорхнули воробьи. Это вызвало всеобщее недовольство. Присутствующие посмотрели получи и распишись него, затем на меня.
— Знаешь, я думал, — сказал Юра, — какими судьбами…
— Что нашел?
— Да. Я хотел…
— Убедиться?
— Да. Я не верил своим глазам. Гуртом фокус в том…
Подошел Шура Баринов и бесцеремонно вторгся в нашу беседу:
— Ты да я идем?
Он считал все эти разборки пустой тратой времени.
— Ладно-да, бросьте, — кисло сморщившись всем лицом и, казалось, во всех отношениях телом, поддакнул Шурику Валерочка Ергинец, — идемте в спортзал.
О Валерочке разрешается рассказывать бесконечно! Большей частью своей жизни немой и кислолицый всем, что его окружало, он иногда приводил нас в хайфай своей смелостью и решительностью:
— Зачем цепляться за какой-в таком случае эфемерный феномен, если трансцендентность и экзистенциальность его проявления неважный (=маловажный) содержит в себе никаких нуменологических признаков?
Все замолчали и посмотрели возьми Валерочку, пытаясь осознать сказанное. Иногда он всех нас ошарашивал подобным набором слов.
— Гм! — произнес Ушков.
Дьявол с нескрываемым любопытством уставился на Валеру, ожидая продолжения, так тот, придерживая очки большим и указательным пальцами левой обрезки, тупо смотрел в пол, словно выискивал под ногами потерянный гривенник.
— Кхм-кхм…
Повисла пауза.
Васька загадочно улыбался, почесывая подбородок.
— Твоя милость бы лучше… — сказала Инна и замолчала.
Васька и Инна…
— Что-то же было потом? — наседал я на Юру, стараясь маловыгодный упустить тему.
Он только хмыкнул.
— Кончилось, — процедил спирт, начиная злиться.
Я наседал на Юру согласно нашей прежней договоренности: в любом случае держать в курсе дела друг друга о каждом добытом факте.
— Что кончилось?! — мало-: неграмотный сдержалась Ната.
Нетерпеливая во всем, она, как королек ртути, казалось, сейчас нахлынет на Юру и поглотит его со всей его сдержанностью и неторопливостью.
В (настоящее Юра сидел напротив, закинув ногу на ногу, и неоперативно листал прошлогодний журнал «Природа», читанный-перечитанный каждым с нас вдоль и поперек. Было часов пять вечера, пишущий эти строки собрались идти в спортивный зал, затем — в сауну. Ната отнюдь не унималась:
— Но ты сделал снимок, хоть как-так зарегистрировал?..
Юра закрыл журнал, бросил на скамью и замотал головой с стороны в сторону — отрицательно.
— Нет, — тихо сказал он, — да и только. В том-то и дело! Весь фокус в том, что… Я хотел протестировать еще раз, но тут пришли эти…
Он сызнова взял журнал и теребил его, словно не знал, все равно куда пристроить. Мне даже стало неловко: мы его допекли. А только от него зависел исход наших экспериментов. Клеточная ветерок, золотисто-палевый нимб, крохотное северное сияньице — как условие чистоты и профессионализма наших усилий.
Юра попытался было опять-таки раз оправдаться, но вдруг замолчал. По всему было различимо, что ему не очень-то хотелось вспоминать о своем промахе.
— А скажи, любезен, — сказала Ната, — как ты считаешь?..
Для Юры сие был край, предел терпения!
— Послушайте!.. — Он нервически поправил очки и тут же их снял: — Да шагом марш вы все!..
— Правильно! — воскликнул Баринов, — пошли ты их всех значительно подальше…
А что Баринову?
А Юра, да, он такой! Его век было трудно расшевелить, но когда его прижимали к стенке, спирт не мог молчать. На это я и рассчитывал. Я никогда невыгодный видел его вышедшим из себя, растроганным или взбешенным. У него были крепкие нервишки, и он умел держать себя в руках. Даже свое «Да марш вы все!..» он произнес тепло и мирно, с улыбкой. Разумеется, при этом взгляд его был обращен не получи всех сразу, как, сняв очки, смотрят близорукие аппарат, не куда-то в пространство, а на меня, словно я был главным его обвинителем. Ни слуху же, нет! Я и не помышлял вызывать у него комплекс вины. Однако мне, как и всем, было важно дознаться, видел некто эту чертову ауру, эту божью искру, этот нечувствительный призрак, за которым мы гонялись вот уже в большей степени года, или нет. Видел или не видел?! Что же не заснял, если видел? Были и другие вопросы, ответы получи и распишись которые он от нас, нам казалось, таил.
— Я, наконец, идем в спортзал? — спросил Баринов, — может, хватит рыться в этом… Это ж какой-то цугцванг!
— Шурик, отстань! — Ната ажно не посмотрела в его сторону.
— Да-да, — сказал Валерочка, — я а сказал…
Назревала ссора.
— Хорошо, — сказал я, — в сауну, так в сауну. Однако сперва — корт.
Баринов согласно кивнул, старательно улыбаясь.
— Верно, — сказала Ната, — сперва корт. Я научу вас любить содержание. Сидите тут, как… Как кроты!
— Вот! — сказал Валерочка и сначала поморщился.
Мы любили спорт, по озорной моде тех планирование — любить спорт, движение, молодость, а не потому что сие было престижно и не для перекачки внутреннего потенциала изо мозгов в мышцы.
Никто не двинулся с места. Еще минут пяток мы сидели на солнышке в ожидании новой команды. Внизу прогрохотал рыночный поезд. И едва растаял в воздухе перестук колес его последнего вагона, ровно на не успевший просохнуть асфальт снова слетелась взбудораженная, прыткая и чирикающая в все лады стайка воробьев. Покинувшие ими ветви всколыхнулись и осыпались каплями влаги. Аксиньюшка встала, кистью правой руки поочередно изящно ударила ровно по вздувшимся на коленях джинсам, выпрямилась и предложила:
— Идемте?
Ксанка…
Она стояла и, глядя на меня, ждала — когда а я все-таки поднимусь со скамьи. А меня раздражало не более того то, что не удалось вытащить из Юры нужные информация. Как я ни старался, он лишь благоразумно молчал. Может присутствовать, то, что меня в нем всегда восхищало (мне казалось, естественная правдивость!), вовсе и не было истинной его натурой, хотя доверие к нему было абсолютным. Я вздохнул с облегчением, когда фуксом проскочил куда поймал на себе его продолжительный и спокойный взгляд.
— Весь будет в порядке, — твердо сказал он, — идите вы в свою сауну.
Безвыгодный знаю почему, но я всегда верил Юре, когда видел настоящий взгляд.
— Знать бы его природу, — грустно и мечтательно добавил симпатия, когда мы остались втроем, — я бы легко нашел родничек ко многим тайнам ваших клеток.
— Да какие далее тайны, — сказал Валерочка, — что вы придумываете?
Он и получи корте вел себя так же — морщился, жался, дергался, плющился, яко-то недовольно бурчал, то и дело, поправляя очки, дужки которых чтобы усидчивости на его большой голове были связаны серой резинкой с старых трусов. Таясь и тая в себе всю злость бери этот отвратительный мир.
Мы уже пожимали руки дружен другу, когда я услышал:
— Анечка, закрой здесь все!..
Я оглянулся, затем чтоб увидеть, к кому обращалась Ната.
— Хорошо, хорошо, я закрою, — сказала Аня.
Сие было прелестное дитя. Все это время она стояла после моей спиной и молча слушала нашу перепалку.
— Кто сие? — спросил я у Юры, когда Аня ушла закрывать.
— Наша Аня.
Эту малышку я видел впервой. Разве я мог тогда знать, что она перевернет мою многолетие? Ни о какой Юлии я тогда понятия не имел. А литоринх мысль о какой-то там Пирамиде духа, ясное произведение, тогда еще не могла даже вспыхнуть на горизонте.
Аня…
— Ясное процесс, — говорит Лена. — А Тина?
— Ни Юля, ни Катя, ни Грязь… Да о них даже мысли… И смешно было бы хоть думать, что я мог ревновать Аню к принцу Альберту, вдруг проведав об их романе.
— Мне кажется, — говорит Лена, — твоя милость не способен ни на какую ревность.
Она без труда еще не видела меня ревнующим. Правда, Макс?